Сергей Кумиров – Память души. Книга вторая (страница 1)
Сергей Кумиров
Память души. Книга вторая
Предисловие
Когда я ставил последнюю точку в первой книге, мне казалось, что я сказал самое главное. Но Душа — она как океан: сколько ни черпай, глубина только прирастает. Стоило закрыться одной двери, как тут же приоткрылась другая, и оттуда хлынул новый поток судеб.
И вот я снова сижу перед чистым листом, а перед глазами — уже новые лица. Пятьдесят новых встреч. Пятьдесят жизней, которые были прожиты не в учебниках истории, а в сокровенной тишине моего кабинета. И в каждом взгляде — застывший вопрос, боль, которую копили веками, и робкая, трепетная надежда на чудо.
Я приветствую вас, мои новые герои. Спасибо, что не испугались. Спасибо, что позволили душе говорить на своем древнем, образном языке. Эта книга сложнее и откровеннее предыдущей. В ней больше теней, но именно поэтому в ней так ярок свет, пробивающийся сквозь толщу веков.
Если первая книга была знакомством с методом, взглядом за горизонт, то вторая — это погружение на глубину. Здесь собраны истории, в которых человеческая трагедия достигает своего предела: предательства, потери, изгнания и падения. Но знаете, в чем заключается главное волшебство регресса? В точке, где заканчивается агония прошлого, начинается невероятное исцеление в настоящем. В этой книге пятьдесят трагедий превращаются в пятьдесят освобождений. Это книга о том, как перестать быть заложником вчерашнего дня, который случился несколько столетий назад.
Я вновь низко кланяюсь своим Учителям. Руслану Эрсельевичу Мушаилову, чьи руки и слово продолжают возвращать людей к целостности. Сергею Ивановичу и Людмиле Геннадьевне Панченко, чьи наставления не дали мне сбиться с пути, когда материал для этой книги казался слишком тяжелым даже для меня. Ваш маяк горит по-прежнему ярко, разгоняя самый густой туман коллективной человеческой боли.
Моя безграничная благодарность Ольге Поповой. С материнской чуткостью и талантом истинного художника она вновь собрала хрупкие сюжеты душ в единое полотно, превратив рукопись в настоящее произведение искусства, которое сейчас согревает ваши руки.
Я знаю, что кто-то откроет эту книгу с недоверием. Кто-то скажет, что прошлые жизни — это игра воображения. Что ж, пусть так. Я не богослов и не судья истины, я — практик. И за время работы над этой книгой я снова и снова видел одно и то же чудо: когда человек осознает корень своего страха, идущий из прошлого воплощения, нарыв в душе прорывается. Уходят телесные зажимы, отпускают панические атаки, а на место вековой обиды приходит тихое, спокойное приятие своей судьбы.
Это работает.
Я прошу вас, читайте эту книгу медленно. Бережно. Не проглатывайте её за вечер. Некоторые истории, возможно, наступят вам на самую больную мозоль. Если к горлу подступит ком, а на глаза навернутся слёзы, — не останавливайтесь. Именно там, в эпицентре резонанса, и прячется ваше личное исцеление. Если какой-то рассказ покажется вам до боли знакомым, задержитесь в нём. Спросите себя: «А не моя ли это история?». Память души говорит с нами на языке чувств, а не фактов.
В этой книге вы встретите 50 жизней. 50 откровений о том, что мы — не просто физическая оболочка. Мы — великие скитальцы, собирающие опыт в разных телах, эпохах и обстоятельствах. И самое прекрасное осознание, которое ждет вас на этих страницах: прошлое можно изменить. Точнее, можно изменить наше отношение к нему. И тогда меняется всё.
И, как всегда, жду вас. Уверен, что вместе мы напишем еще не одну главу и для следующей книги. Ведь у каждой души есть право на слово.
С неизменным теплом и уважением,
ваш проводник в лабиринтах памяти,
Сергей Кумиров.
Пепел и свет
В моем кабинете полумрак и тишина. Лишь легкий аромат лаванды напоминает о том, что здесь вообще существует какой-то запах, кроме терпкого запаха человеческой души, решившейся на откровение.
Она сидит напротив — ухоженная, дорогая одежда, идеальная осанка. Успешный проект-менеджер крупной компании, три высших образования, квартира в центре, спортзал три раза в неделю. О таких говорят: «Сделала себя сама». И вот она сидит напротив меня, сжимая подлокотники кресла до побелевших костяшек, и в глазах ее — сталь, которую она сама выковала за годы работы над собой.
— Понимаете, — говорит она, и голос ее звучит ровно, почти монотонно, — я не могу чувствовать. Точнее, могу, но только гнев. Он во мне постоянно. Иногда я просыпаюсь ночью и понимаю, что ненавижу все живое. А сердце... оно как будто в бетон залито. Я работаю над этим, я столько техник перепробовала, но...
Она замолкает. Я вижу, как сильно она сжимает челюсти — так сильно, что желваки проступают сквозь кожу. Это привычка, которой она не замечает. Привычка сжиматься, готовиться к удару, даже когда никто не собирается нападать.
— В вашем запросе вы написали «закрыто сердце». Но агрессия, о которой вы говорите, — это не слабость. Это огромная сила, просто направленная внутрь, — говорю я, откидываясь в кресле. — Вы когда-нибудь думали, что эта ярость может быть не совсем вашей?
Она смотрит непонимающе. Я объясняю: иногда эмоциональный багаж переходит с нами из жизни в жизнь, как старый чемодан, который мы почему-то продолжаем таскать, даже не помня, что внутри. Хотите попробовать заглянуть в прошлую жизнь?
Она соглашается. Скептически, но соглашается.
Я провожу ее в регресс. Сначала она сопротивляется — я вижу, как дергаются веки, как пальцы то сжимаются, то разжимаются. Она привыкла контролировать все. Но постепенно дыхание выравнивается, плечи опускаются, и лицо разглаживается, становясь удивительно юным и беззащитным.
— Расскажите, где вы сейчас, — прошу я.
Она молчит несколько мгновений, а потом начинает описывать. И я записываю, потому что то, что она видит, невозможно удержать в памяти без потерь — слишком живо, слишком детально.
— Я... я в лесу. Это такой густой лес, пахнет хвоей и мхом. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев золотыми пятнами. На мне длинное платье из грубой ткани, но мне удобно. Мне... — она запинается, и на лице появляется выражение, которого я не видел у нее за все время сессии — удивление. — Мне хорошо. Мне спокойно. Я собираю травы.
Голос ее меняется. Уходит металлический привкус, уходит напряжение. Теперь это голос молодой женщины, живущей в гармонии с собой и миром.
— Что вы чувствуете?
— Я чувствую... я чувствую, как наполняюсь. Вот это растение — тысячелистник, я знаю его, он для ран, а это... о, это зверобой, мама говорила, он отгоняет тьму, не только от тела, но и от души. Моя корзина почти полная. Я счастлива. Я... я не помню, когда в последний раз была так счастлива.
Она замолкает, и по щеке ее катится слеза. В этой жизни она плачет впервые за долгое время. Я даю ей время побыть в этом чувстве.
— У вас есть семья?
— Да. Мама... мама — она такая мудрая. У нее золотые руки и голос — когда она поет, даже цветы поворачиваются к ней. А отец — он большой, сильный, у него борода пахнет сеном и немного лошадьми. У нас огромное хозяйство: коровы, овцы, куры, собаки... — Она вдруг смеется — звонко, по-детски. — А еще у нас есть козел. Ужасно вредный и ужасно любимый. Его зовут... Борька.
Она смеется, и я смеюсь вместе с ней, хотя знаю, к чему идет эта история. Я чувствую это в том, как она описывает каждую деталь, столько любви, столько жизни, что сердце щемит от предчувствия. В регрессивной терапии я научился распознавать такие моменты — моменты перед падением, когда счастье человека слишком велико и слишком чисто, чтобы остаться нетронутым.
— Моя мама... она умеет делать зелья. Не волшебные, нет, — она будто оправдывается, — а из трав. Исцеляющие. Она заговаривает их голосом, и люди из деревни приходят к ней тайком, когда знахарь не помогает. А еще она поет, когда кто-то болеет, и боль уходит. Я тоже так умею. У меня ее дар, только... сильнее. Мой голос может почти все. Я могу им успокоить самого буйного быка, а могу...
Она замолкает, и я вижу, как ее лицо омрачается.
— Могу заставить человека сделать что угодно. Однажды соседский мальчишка дразнил Борьку, а я... я просто сказала ему «уйди», и он ушел, хотя не хотел. Он потом плакал и не понимал, почему ноги сами понесли его домой. Я тогда испугалась. И маме ничего не сказала.
— Вы использовали свой дар во вред кому-то? — спрашиваю я осторожно.
— Нет! Никогда! Это... это как огонь. Он может согреть дом, а может сжечь его. Я знаю это. Я чувствую ответственность. Я знаю, что мой голос может даже убить — проклясть так, что человек умрет. Но я бы никогда... никогда... Это же люди. Живые люди.
Она снова плачет, и я понимаю — не от облегчения, а от того, что эта девушка из прошлой жизни еще не знает, что ее ждет.
— Я возвращаюсь из леса. Уже почти стемнело. Я так долго собирала травы, что потеряла счет времени, — голос ее становится напряженным, а дыхание частым. — Что-то не так. Что-то...
Она делает паузу. Я вижу, как ее лицо искажается — не болью пока, а непониманием. Тем ужасным предчувствием, которое мы все знаем, когда еще ничего не случилось, но тело уже все поняло.