Сергей Кумиров – Память души. Книга первая (страница 2)

Она, как и всегда, попыталась ответить, и снова — лишь беззвучный шепот. Но он не смутился. Попросил ее руку и, закрыв глаза, провел пальцами над ее ладонью, будто читая невидимые письмена. «О, — тихо сказал он. — Это очень старое. И очень злое. Давайте-ка его снимем».

Он не творил ярких чудес. Он просто прошептал слова, от которых пахло ладаном и свежей землей после дождя, и дотронулся до ее груди. Ариэль почувствовала, как что-то треснуло и рассыпалось внутри. Теплая волна накрыла ее с головой, растопила лед. И из ее горла, впервые за бесконечную череду жизней, вырвался чистый, звонкий звук — рыдание, смех, освобождение.

— Спасибо, — прошептала она, и ее голос был музыкой.

Она вышла из библиотеки на улицу, заполненную шумом города, и впервые за многие жизни почувствовала все: тепло солнца, запах кофе, биение собственного живого сердца. И тогда она увидела Его. Он стоял у фонтана, смотрел на воду. Тела были другими, но душа… Душа узнала его мгновенно. Тот же наклон головы, та же линия плеч.

Она подошла, не думая, не боясь.

— Прости, что заставила ждать, — сказала она, и ее голос дрожал. — Меня долго не отпускали.

Он обернулся. В его глазах — серых, усталых — вспыхнула искра. Растерянность, узнавание, потрясение.

— Я… тебя искал, — сказал он, и это была правда, звучавшая в каждой клетке его существа. — Всю жизнь чего-то не хватало.

— Это была я, — ответила Ариэль, и слезы катились по ее лицу, но это были слезы радости. — Я всегда тебя любила. Просто не могла сказать.

Он взял ее руку, и прикосновение было как возвращение домой. Две родные души, наконец, нашли дорогу друг к другу, стряхнув прах старых проклятий и предрассудков. Их история только начиналась. Теперь — навсегда.

Трудный выбор

В те времена, когда сосны были выше, а небо чище, жил юноша по имени Светозар. Его глаза цвета летнего неба видели то, что скрыто от других: музыку ветра в кронах, печаль старого камня, радость ручья, встречающего восход. Когда он шел по лесу, волки шли рядом, не как хищники, а как любопытствующие соседи; медведицы позволяли ему гладить своих неуклюжих медвежат.

А еще была у него Белослава. Они встретились у озера, когда она черпала воду, а он возвращался с дальних лугов. Их взгляды скрестились — и что-то древнее и вечное щелкнуло, как замок, нашедший свой ключ. Не было слов, не было клятв. Они просто подошли и взялись за руки. И в этой тишине, в этом касании, их души узнали друг друга. Она была прекрасна лицом — светлые косы как спелая рожь, глаза как лесные фиалки. Но он полюбил не это. Он полюбил тот теплый, ясный свет, что исходил из ее глубины, как исходит тепло от доброго очага. Этот свет пел ему, и его собственная душа отвечала той же песней.

Светозара нашли Старцы. Пришли в его поселение, где дома из лиственницы и кедра стояли, не нарушая ритм леса, где люди жили, слыша шепот земли. "В тебе есть Дар, — сказал самый древний из них, чья борода была седая, как зимний иней. — Ты слышишь голоса стихий. Ты можешь стать Волхвом".

Стать Волхвом — величайшая честь. Волхвы не приказывали природе — они разговаривали с ней. Их оружием и инструментом был голос, выверенный до вибрации, слово, произнесенное с нужной интонацией, становящееся ключом к душе бури, к сердцу реки, к разуму огня. Их учили годами: учили молчать внутри, чтобы услышать своих богов — свое высшее "Я". Но цена была безмерна: отречение от всего прежнего. От семьи, от дома, от своего имени. И от любви.

Сердце Светозара разорвалось пополам. С одной стороны — зов Дара, долг перед родом и землей. С другой — свет Белославы, ее рука в его руке, тихое счастье, понятное и простое, как дыхание.

Он выбрал долг. Но как вынести прощание? Как посмотреть в ее фиалковые глаза и сказать: "Я больше не твой"? Боль была так сильна, что громадиной встала на его груди, не давая дышать. И тогда Светозар, еще не обученный, но уже сильный инстинктом, совершил ошибку.

Он не просто отгородился от боли. Он решил закрыть свое сердце. Насовсем. Построил внутри себя неприступную крепость из льда и тишины, куда не могла проникнуть ни мука разлуки, ни терзания сожаления. Он думал, что так будет легче.

На прощание он подошел к своему другу — серому волку по имени Вереск. Положил руку на его голову. "Смотри за ней, — прошептал он. — Храни ее свет". Вереск глухо взвыл, уткнувшись мордой в его ладонь.

Светозар ушел. Не оглянулся. Не чувствовал, как слезы жгут его лицо — он отключил и это. Не чувствовал, как кричит его душа. Он лишь ощущал холодную, тяжелую пустоту в груди, где раньше билось живое сердце.

Годы учения прошли как один долгий, бесцветный день. Он стал Волхвом. Его голос, низкий и чистый, усмирял разбушевавшуюся воду, направлял ветер в паруса, просил землю дать урожай. Его почитали. Боялись. Уважали. Но в его успехах не было радости, лишь точность хорошо выполненной работы. Он перестал видеть краски мира. Не чувствовал ласки солнца на коже, не слышал музыки в пении птиц. Он управлял стихиями, но сам стал подобен камню — мудрому, могущественному, но безжизненному. Внутренний диалог он отключил так успешно, что услышал только великое, гулкое безмолвие. Боги, его высшее "Я", молчали, потому что говорили с ним на языке чувств, а он сделал себя глухим.

И пошел Светозар странствовать по векам. Жизнь за жизнью, воплощение за воплощением. Он был мудрецом в забытых царствах, отшельником в горах, ученым в пыльных библиотеках. Везде он нес с собой свою ледяную крепость. Люди тянулись к его силе и знаниям, но быстро отшатывались от холода, что исходил от него. Он не чувствовал любви, дружбы, простой человеческой теплоты. Он был совершенным инструментом, лишенным руки, которая могла бы на нем играть.

Прошли эпохи. Леса поредели, животные научились страху, небо затянулось дымом городов. Холод в его груди стал его единственной константой, вечным спутником.

Однажды, в мире, похожем на наш, но все же ином, он шел по шумному городскому парку. Осенние листья кружились под порывами ветра, который он уже не слышал. И тут его взгляд упал на женщину, сидевшую на скамейке и кормившую голубей.

Время остановилось.

У нее были светлые волосы, собранные в небрежный пучок, и глаза цвета весенних фиалок. Она что-то тихо напевала, и в уголках ее глаз светились лучики — следы смеха и, возможно, печали. Она была не та, не Белослава того леса. Но свет… тот самый, теплый, ясный, добрый свет исходил от нее, как исходит тепло от очага в стужу.

И ледяная крепость, простоявшая тысячелетия, дала трещину.

Сначала это была просто щель. Через нее хлынула память: запах хвои и озера, тепло руки в его руке, воющий голос Вереска, скучающие глаза Белославы. Боль, от которой он бежал все эти жизни, накрыла его с такой сокрушительной силой, что он схватился за грудь, задыхаясь. Это была боль прощания, боль утраченных лет, боль от предательства собственного сердца.

Он застонал, и звук этот был диким, нечеловеческим, полным вековых страданий.

Женщина на скамейке подняла голову. Увидела его — мужчину в простой одежде, с лицом, искаженным мукой, и глазами полными такой древней, такой глубокой тоски, что ее собственное сердце сжалось. Но не от страха. От чего-то другого. Она встала.

Светозар, сквозь туман боли, видел, как она идет к нему. Ее шаги были мягкими, неслышными на шумном асфальте. Она остановилась перед ним.

— Вам плохо? — спросила она. Голос ее был как колокольчик, чистый и звонкий. И в нем была та самая нота — нота безоговорочного, бесстрашного участия.

Он не мог говорить. Он мог только смотреть. Смотреть на ее свет. И под этим взглядом, под звуком ее голоса, лед стал таять. Трещины пошли по всем стенам, крепость рушилась, блок за блоком, с грохотом обрушивающихся ледников.

И тогда, сквозь боль, сквозь слезы, хлынувшие потоками после тысячелетней засухи, он почувствовал другое.

Тепло. Осеннего солнца на лице. Аромат опавших листьев и ее тонких духов. Нежность, исходящую от ее взгляда. И что-то огромное, могучее, давно забытое, что начало набухать в его освобожденной груди, вытесняя ледяную пустоту.

Это было чувство. Первое за бесконечно долгое время.

Он упал на колени, не в силах вынести это нахлынувшее цунами ощущений. И она, не раздумывая, опустилась рядом, обняла его за плечи.

— Все хорошо, — прошептала она ему в ухо, и ее слова были как теплый дождь на выжженную землю. — Все уже позади. Ты дома.

И в этот миг, когда ее руки коснулись его, а ее свет окутал его целиком, он наконец-то услышал. Не стихии. Не бурю. А тихий, мудрый, бесконечно добрый голос внутри. Голос своего высшего "Я". Оно не говорило словами. Оно пело. И песня эта была о любви. Всегда была о любви.

Светозар поднял голову. Его глаза, очищенные слезами, снова видели краски мира — ослепительно яркие, почти невыносимые в своей красоте. Он увидел ее лицо, озаренное состраданием и чем-то еще… чем-то глубоко знакомым.

— Белослава? — выдохнул он, и в этом слове была вся его сломанная, но ожившая душа.

Она не удивилась. Она лишь улыбнулась, и в этой улыбке сияли все озера, все рассветы и вся гармония потерянного рая.

— Я так долго искала тебя, — сказала она просто. — Моя душа скучала по своей половине.

И он обнял ее. Крепко-крепко, как будто хотел слить воедино две потерявшиеся половинки одного целого. Холод окончательно растаял, смытый волной тепла, которое начиналось где-то глубоко в его груди и разливалось по всему миру.