Сергей Кулик – Сафари (страница 56)
Узкое и длинное озеро, зажатое высокими горами, — это своеобразная аэрогидравлическая труба. Слабые пассаты, дующие со стороны Индийского океана, перевалив через Уикингу, обрушиваются на озеро и вызывают на нем настоящий шторм. Сейчас до шторма еще далеко, но ветер все-таки довольно сильный, и капитан «Илалы» все время с беспокойством поглядывает на восток.
Капитан — средних лет индиец, вернее, гоанец, узнав, что я русский, пригласил меня к себе в каюту, потом на мостик; в течение двух дней он не переставал опекать меня. Кто-то из его дальних родственников в Индии учился в Советском Союзе, и теперь через меня он хотел отблагодарить нашу страну.
— Ведь Марарджи был первым в нашей семье, кто получил высшее образование, — все время повторял он. — А теперь я стал первым капитаном, показывающим это озеро русскому человеку.
Капитан не новичок: он плавал из мозамбикских портов в Пакистан и Индию, водил баржу по Замбези. Но Ньяса, как он рассказывает, не уступает по коварству океану.
— Если бы вы знали, в какой ад превращается это красивое озеро, когда с гор обрушивается мвера— «бешеный ветер», — говорит он. — Самое страшное даже не волна, а шум, дикий свист, с которым он проносится над водой. Впечатление такое, что завыли все злые джинны. Под конец, за несколько минут до того, как утихнуть, ветер поднимает водяные смерчи. Я не раз видел, как рыбацкие лодки, словно щепки, взлетают вверх на вершине крутящегося водяного столба, а потом летят вниз. Всего один раз мне удалось спасти рыбака из такой летающей лодки.
Лодки на Ньясе очень интересной формы: бревно, в котором прорезана узкая щель. Внутри эта щель расширяется, бревно полое, и туда можно сваливать и рыбу и снасти. Но сесть в такой лодке невозможно, можно только стоять, всунув в щель расставленные ноги. Это неудобно, но зато, когда над озером поднимаются смерчи, такую лодку меньше заливает водой.
Ночью мы должны были останавливаться в каких-то портовых деревеньках. Но капитан заверил меня, что там нет ничего интересного, и уговорил идти спать.
— Разбужу рано, часов в шесть утра, когда придем в Нкота-Коту, — сказал он.
Но проснулся я сам. Только не в постели, а в воздухе, по дороге с койки на пол. «Илалу» сильно тряхнуло, раздался один удар, потом второй, третий. Выбежав на палубу, я увидел прямо перед собой огромный парус. Я посмотрел в другую сторону — там виднелся зеленый берег, мечеть, белые арабские домики и хижины под пальмами. Совершенно неожиданный, как будто перенесенный сюда с Занзибара, пейзаж.
— Что случилось? — крикнул я показавшемуся на палубе капитану.
— Да ничего серьезного. Собрался уже будить вас, но в это время какой-то болван поднял на своей доу парус, не смог с ним справиться, и лодку понесло прямо на «Илалу». У нас все в порядке, а на доу треснула мачта.
Огромный парус принадлежал болтавшейся внизу арабской лодке. А раз арабская лодка, арабские дома-прямоугольники и мечеть, значит, мы уже в Нкота-Коте.
Нкота-Кота, удобно расположенный почти посреди западного берега великого озера, возник в средние века как крупный торговый центр. Селение основали люди племени яо, переселившегося сюда из Танганьики. Родственники суахили, бывавшие в Килве, Микиндани и Со-фале, земледельцы и торговцы, яо принесли с собой в этот дикий уголок Африки суахилийскую культуру и огнестрельное оружие. Рассылая коробейников и офеней по всей стране, до Замбези и Конго, они наладили торговлю и превратили Нкота-Коту в самый большой населенный пункт, созданный африканцами в центральной части материка. И по суше, и по воде везли сюда свои изделия гончары, ткачи, кузнецы. Неподалеку от Нкота-Коты, в плодородной долине Лилонгве, крестьяне выращивали табак, кофе и другие культуры, появившиеся здесь задолго до европейцев. Их тоже продавали в Нкота-Коте.
Когда до побережья Ньясы добрались первые арабские торговцы «живым товаром», они быстро нашли общий язык с мусульманами-яо, которые сделались основными проводниками арабского влияния в долине Замбези. Затем арабов сменили португальцы, что, впрочем, не помешало Нкота-Коте оставаться крупнейшим центром работорговли в этой части Африки.
Сейчас от тех мрачных времен остались лишь одни воспоминания. Мэр Нкота-Коты, с которым меня познакомил капитан, показывая места, связанные с прошлым города, почти каждую свою фразу начинал со слов «здесь был». Под огромной смоковницей когда-то размещался рынок рабов. На месте, где сейчас из-под земли торчит каменный фундамент, был перевалочный пункт невольников. На берегу озера располагался порт, где работорговцы грузили рабов на доу, переправляли через Ньясу, а затем гнали в Килву и Софалу.
Мусульманский колорит сохранился здесь до сих пор. Нет-нет, и промелькнет женщина, закутанная в черную чадру. Где-то заунывно начнет созывать правоверных муэдзин. Или, купая длинный парус в воде, примется выбираться из залива, из окружения черных лодок-долбленок красавица доу. Выйдет на «большую воду», расправит парус и побежит на восток, в Мозамбик. Нкота-Кота — маленький, но упрямо пытающийся выжить, сохранить свое лицо осколок суахилийского мира в центре Африки. Для меня это было неожиданно и интересно.
Я спросил у мэра, живут ли и сейчас в окрестностях Нкота-Коты ремесленники, славившиеся раньше среди народов междуречья Замбези — Конго.
— За всю свою жизнь я здесь не видел ни одного металлурга, — ответил он. — Гончары есть, но их изделиям все тяжелее конкурировать
— Я слышал, что яо плетут отличные вещи из сизаля и рафии?
— Это ремесло процветает. Но не здесь, а южнее, поближе к столицам, где есть покупатели-иностранцы. У нас же в городе сохранились лишь несколько резчиков по слоновой кости. Поездка к ним займет час с небольшим.
Капитан согласился подождать меня, но не повезло в другом: у резчиков кончилось сырье. Из последнего куска бивня вчера вырезали последние скульптурки — голову старика и маленького крокодильчика.
В Нкота-Коте на «Илалу» село много народу — женщин, ехавших с товаром на рынок в Салиму, и мужчин-шибало. Около пожилого рабочего на палубе собрались человек двадцать новичков — все больше молодых парней. Они, видимо, дальше своей деревни никуда раньше не ездили. Агенты компании «Винела», которая снабжает южноафриканские рудники и шахты рабочей силой, нашли парней где-то в глуши и посулили им золотые горы. Юноши еще ничего не знают ни о расизме, ни о ЮАР. И теперь, полуоткрыв рты, слушают «бывалого». Он едет в Рэнд уже третий раз и в самых черных красках расписывает их будущую жизнь.
— А чего же едете, если там так плохо? — наслушавшись его рассказов, спрашивает один из юнцов.
— Семью я там завел. Здесь была у меня жена, да умерла, пока я собирался к ней. Пожил немного один, заскучал. Здесь, в Малави, ничего не осталось теперь. А там все же дети. Так бы ни за что больше не поехал. Да и жить-то мне осталось недолго.
— А что так рано хоронишь себя? — спросил кто-то.
— Тот, кто долго работал в Рэнде, много не живет. Ты слышал, что такое радиация, парень? Это такие лучи из земли. Их не видно, но от них все болезни. В шахтах, где добывают золото и алмазы, эти лучи всюду. В них радиация в четыре — шесть раз больше, чем может выдержать человек. Смерть там носится в воздухе. Лучи эти прут из каждой кварцевой пылинки, из каждой стекающей с потолка капельки воды.
— И сколько часов в день там работают?
— Меньше, чем надо, не проработаешь. Под землей восемь часов. Потом дадут пожрать кукурузную лепешку с водой и погонят перетаскивать добытую за день руду от рудника к фабрике. На нашем горбу-то ее дешевле таскать, чем возить в вагонетках. За смену надо перекидать две с половиной тонны. А не выполнишь норму — не получишь второй лепешки на ночь.
— А спать где будем, в деревне? — Юноша, задавший этот вопрос, почему-то поднял руку. Очевидно, когда-то учился в школе.
— Да, как же, в деревне, — проворчал «бывалый». — Шесть часов потаскаешь камни, потом пойдешь в пропускник. Там тебя разденут, осмотрят все, куда можно спрятать камешек, чтоб алмаз или золотую крупицу не вынес. Если поцарапался за смену, расковыряют еще больше: не засунул ли что туда. А потом поведут в деревню. Только деревня та за колючей проволокой, а в хижине по две-три сотни человек спят. Выйти только в лавку можно, скокиану купить. А дальше пойдешь — проволока с колючками, баасы с собаками и пулемет на каждом углу. И имя свое забудь, малый. Получишь номер, который повесят на спину. Или просто будут звать Йонг — парень, по-их-нему.
«Бывалый» помолчал, закурил, презрительно обвел глазами притихших парней.
— А девку свою ты здесь оставь, — обратился он к юноше, сидевшему в обнимку с девушкой, еще почти ребенком. — На три года про девок забудь.
Парни загоготали, девчонка вспыхнула и убежала. Потом, наверное, она отговорила юношу подаваться в шибало, потому что в Салиме, уже после того как «Илала» уплыла на юг, я встретил их на базаре. Они ничего не покупали, а лишь ходили среди рядов и жадно смотрели на горы жареной рыбы и кипящие в масле мясные шарики «кус-кус», распространявшие аппетитный аромат.