Сергей Кулик – Сафари (страница 30)

Доктор Лики оценивает возраст Энгаруки примерно в триста лет. Он насчитал в городе около семи тысяч домов. В них жило самое меньшее сорок тысяч человек. Раньше ученые считали, что крупные города, не уступавшие по размерам европейским, существовали в Восточной Африке только на побережье, где в средние века расцвела одна из величайших африканских цивилизаций — суахилийская культура. Открытие Энгаруки заставляет пересмотреть этот взгляд.

Лики не удалось найти в Энгаруке каких-либо предметов, которые бы позволили судить о занятии его жителей. Но совсем недавно департамент древностей Танзании провел новые раскопки и нашел несколько бусинок и ракушек-каури, близких к тем, что использовались как украшения и применялись вместо денег жителями суахилийских городов Ламу, Момбасы, Килвы. Обитатели Энгаруки знали железные орудия, а живущее неподалеку племя сонжо, как говорят, еще недавно плавило железо. Танзанийские ученые утверждают, что Энгарука существует уже тысячу лет, они назвали ее «городом раннего железного века». А если это так, то не правомочно ли предположить, что Энгарука — один из тех внутри-материковых городов, с которыми поддерживали деловые отношения и торговали купцы великих городов суахилийского побережья.

Миновав стены, сложенные из серых, едва обтесанных каменных глыб, я спустился в долину. Поля, с которых когда-то снимали урожай жители загадочного города, засыпал песок и скрыла растительность. Но до сих пор видны выложенные камнем межи и неширокие полоски оросительных каналов, которые берут начало у подножия холмов, пересекают поля и теряются в красной степной пыли.

Масаи ничего не знали о судьбе этого города. Прощаясь, я дал им по десятишиллинговой бумажке — деньги большие, по местным понятиям. Но масаи остались недовольны и показали мне на карман, в который я только что положил мелочь. Монет набралось всего восемь шиллингов, но им масаи очень обрадовались и даже пытались отдать мне взамен бумажные деньги: доверия к бумаге здесь еще нет.

Потом моран вытащил из складок своей тоги измятую картонку, расправил ее и протянул мне. Это была обвертка от противомалярийных таблеток.

— Если у бваны есть, мы купим, — сказал он.

Я всегда вожу с собой, но никогда не принимаю противомалярийные средства. Таблеток было много, и я отдал их масаям.

Как интересно прошлое уживается у таких племен, как масаи, с сегодняшним. Люди не знают цены национальным деньгам, по старинке предпочитают крупным купюрам ничего не стоящие медные монеты. И в то же время знакомы с новейшим медицинским препаратом, выпускаемым в Швейцарии.

Я распрощался с масаями. Две фигуры в красных тогах, положив на плечи копья, побрели назад. А я поехал по усеянной камнями тропке, которая, как обещал моран, где-то должна слиться с шоссе.

Выбравшись из жаркой долины, я вскоре добрался до поселка Мто-ва-Мбу, что в переводе с суахили означает «Москитовая река». Поселок находится на краю рифтового уступа, покрытого темными прохладными лесами. Река, давшая поселку название, представляла собой небольшой ручеек, а само селение — скопище хижин вокруг яркого живописного базара, где бойко шла продажа плетеных изделий и фруктов проезжающим туристам. Как раз напротив Мто-ва-Мбу находится въезд в Национальный парк Маньяра.

Маньяра — слово масайское. Так называется дерево, разновидность эуфорбии, из колючих веток которого масаи обычно делают изгороди вокруг своих бома и загонов для скота. Отсюда же произошло слово «маньятта», которым большинство нилотских народов называет деревни.

Эуфорбии в парке, действительно, много, но не ей, а раскидистым желтым акациям обязан парк своей известностью. На акациях любят отдыхать львы. Они встречаются здесь в самых неожиданных позах — то вытянувшись вдоль ствола, то заклинившись в рогатку ветвей. В парке надо держать ухо востро. Однажды вечером «Волга» отказалась двигаться, и я, выйдя из машины, полез в капот. А когда распрямился, то, к своему ужасу, заметил, что на длинной толстой ветке, протянувшейся высоко над дорогой, почивает молодая львица. Акации есть и в других парках, но «висячие львы» — почему-то только в Маньяре.

Как-то я специально приезжал в Маньяру, чтобы повидаться с Бернгардом Гржимеком. Всемирно известного немецкого ученого часто называют Бремом XX века. И наверное, не потому, что сейчас он пишет подобно своему соотечественнику тринадцатитомную «Жизнь животных». А скорее всего по той причине, что никто в наше время не сделал так много для популяризации знаний о животных, для изучения и охраны фауны Африки, как этот шестидесятилетний человек.

Тогда, в Маньяре, Гржимек проделывал весьма интересные опыты. Он получил из Нюрнберга пластиковых надувных слонов, носорогов, львов и теперь ездил по парку, «подсовывая» их настоящим животным для того, чтобы выяснить очень важный вопрос: с помощью каких органов чувств животные находят себе подобных. Пластиковые звери были в натуральную величину, но очень смешные. У льва вместо гривы на голове красовалось что-то вроде спасательного круга, отчего в фас «царь зверей» походил на улыбчивое красное солнышко. Слон был очень светлый, а носорог почему-то полосатый.

Но обитатели Маньяры не поняли шутки конструкторов пластиковых зверей и относились к ним вполне серьезно: львицы заигрывали с хронически улыбавшимся псевдольвом, львы ревновали к нему львиц и грозно рыкали на них, чтобы те не вздумали разрушить семейный очаг.

Аналогично вели себя и слоны. Они принимали надувные игрушки за настоящих животных, становились в угрожающие позы, пытались к ним приблизиться, но всякий раз в последний момент поворачивали обратно.

Трусость слонов приводит в неописуемый восторг Стефана, одиннадцатилетнего внука профессора. Он прыгает в машине, бьет в ладоши и заливисто хохочет.

— Первый раз в Африке? — спрашиваю я у Гржимека.

— Первый. Конечно, еще рановато. Но на будущий год, когда Стефану стукнет двенадцать, ему придется покупать авиабилет за полную стоимость. А сейчас за полцены, — отшучивается профессор.

У Стефана нет отца. Сын профессора Михаэль Гржимек, гордость отца, который должен был достойно продолжать его дело, погиб неподалеку отсюда, над масайскими степями. На раскрашенном под зебру самолетике Михаэль летал над Серенгети, изучая миграции огромных, сохранившихся только здесь стад диких копытных. Это надо было для того, чтобы доказать гибельность сокращения площади заповедника. Для этого они и прилетели в 1958 году вместе с отцом в Танзанию.

Небо оказалось тесным. В самолетик врезался паривший над степью гриф, машина потеряла управление и упала на землю…

Другой бы на месте профессора в его годы сдался, отдался горю. Но Бернгард Гржимек остался верен Африке. Он написал прекрасную книгу «Серенгети не должен умереть» и вместе со своей фамилией на титульном листе поставил имя Михаэля. Потому что без его помощи, без его энергии и идей не могла быть написана эта книга.

А теперь Б. Гржимек привез в Африку восторженного Стефана — одного из двух, кто в январе 1959 года остался без отца. И вряд ли дед сделает что-нибудь для того, чтобы помешать внуку влюбиться в Африку.

Пока же Стефан влюблен в Яна Гамильтона, помощника Б. Гржимека, молодого зоолога, живущего и работающего в Маньяре. Мальчик сидит у Яна на коленях и во всех подробностях выспрашивает о том, как недавно на него налетел носорог, было ли больно, когда гигант сбил Яна с ног, и как тому удалось спастись.

Мы обедали на террасе отеля, построенного на самом краю уступа рифтовой долины. Отсюда внизу видны и добрая половина парка, и зеленеющее вдали озеро Маньяра. На озере живет больше двух миллионов пернатых чуть не шестисот различных видов.

Гржимек любуется картиной, но говорит, что строить гостиницы внутри заповедника — глупость, что Африке совсем не обязательно повторять ошибки американцев, испортивших ландшафт своих парков отелями-небоскребами.

— К чести африканцев надо сказать, что они уделяют природе куда больше внимания и средств, чем в цивилизованных государствах, исключая разве что вашу страну. На меня очень большое впечатление произвел рассказ профессора А. Г. Банникова о восстановлении поголовья сайги. Вы знакомы с ним?

— Не только знаком, но и учился у профессора.

— Вот как тесен мир! И в этом тесном мире нам надо оставить место для диких животных. Тем более, что это выгодно не только им, но и нам. Африканцы начинают понимать это и смотреть на свою природу, как рачительные хозяева. Пока что, правда, они довольствуются главным образом доходами от туризма, который существует исключительно за счет того, что в Африке есть национальные парки с крупными животными. Потом, я уверен, они перейдут к более сложным делам: восстановлению поголовья, расселению зверей, их разумному использованию. Я считаю, что если молодым африканским странам удастся сохранить животный мир, то это будет одним из их наиболее выдающихся вкладов в цивилизацию. В колониальные времена европейцы из-за своей алчности уничтожили почти девяносто процентов всей тропической фауны. Многие животные в Африке (да и во всем мире) были истреблены до того, как их успели описать ученые. Сейчас у меня особое беспокойство вызывает судьба человекообразных обезьян. Ведь вместе с ними исчезнет последняя возможность изучать эволюцию обезьян не только по ископаемым черепам.