Сергей Кулик – Сафари (страница 29)
— Видите ли, среди окрестных озер в условиях такого же жаркого климата попадаются и бессточные водоемы с пресной водой, например Найваша и Баринго, — возразил Е. Е. Милановский. — Но где же наши покорители вулканов?
«Покорителей» ждали всю ночь, но они так и не появились. Каждый успокаивал себя тем, что оба они люди бывалые, с большим стажем полевых работ и что, восходя на недавно извергавшийся вулкан, не всегда можно уложиться в лагерное расписание. Но в глубине души все время копошилось сомнение: «А вдруг?»… Вдруг — ядовитые газы, скрывшаяся под пеплом коварная воронка или просто неверный шаг?
Но все обошлось благополучно, и на следующий день А. Краснов и А. Поляков появились в лагере. Обычно с покорителями гор обнимаются, их долго хлопают по плечу и подбрасывают вверх. Но в данном случае пришлось нарушить традицию. По плечу ударили лишь один раз: после хлопка над обладателем плеча появилось облачко, на мгновение скрывшее героев. Покорители Ол-Доиньо-Ленгаи были все в пепле, выглядели они как трубочисты.
— Удивительно много пепла, — чуть отдышавшись, рассказывал Саша Краснов. — По склонам шли в нем по щиколотку, то и дело мы теряли друг друга из виду, потому что каждый шаг поднимал в воздух тучи пепла. В полдень в разогретом воздухе начали кружиться пепельные смерчи. Мы очень боялись сильного ветра, потому что даже слабое дуновение поднимало пепел в воздух и сокращало видимость.
— Но зато пепел и спас нас, — перебивает его Андрей Поляков. — Ночью мы зарылись в него и так спали. Мягко и уютно. Он снизу еще не остыл и вполне заменил нам одеяла. Иначе на такой высоте мы бы замерзли. Ночью просыпались только один раз, когда почувствовали легкое дрожание вулкана.
Пока вернувшиеся мылись, переодевались и обедали, они делились с нами впечатлениями. Геологи рассказали, что в кратере Ол-Доиньо-Ленгаи, словно вырываясь из сопла реактивного самолета, ревут струи газа и пара. Выносимые ими соли оседают на стенках кратера белым налетом, каждый их кристаллик блестит в лучах солнца. Несмотря на темные очки, резало глаза. Иногда вулкан трясло.
Оставшимся в лагере профессорам не терпелось разрешить свой спор о полосках на склоне.
— Пепел, тот же пепел, — вытирая обретшие нормальный цвет волосы, ответил Саша Краснов. — Камни, скатывающиеся вниз, падают по покрытым пеплом склонам, оставляя за собой пепельные шлейфы.
Пепел, доставивший ученым много хлопот, в конечном счете привел их к очень интересному открытию: по своему составу он оказался карбонатитовым. Карбонатиты широко распространены в природе, они слагают известняки, доломиты, мрамор. Но все это осадочные породы. Вулканические же карбонатные породы очень редки. Особые споры вызывал обильный карбонатитовый пепел в отдаленных от вулканов районах рифта. Пепел ли это или выветрелые осадочные породы?
Образцы пепла, собранного в рифтах, изучали потом в московских лабораториях. Изотопный состав углерода в нем оказался тот же, что и в редких карбонатитах вулканического происхождения. Стало возможным сделать вывод, что кора выветривания этого района Африки состоит в большой мере из вещества, извергнутого вулканами в рифтовых долинах. Рифтовые долины — это «ландшафт натрия». Натрий попадает сюда из разрушающихся горных пород, поднимается на поверхность земли вместе с ювенильными водами, сыплется из фумарол, оседает в виде пепла…
Покинув лагерь ученых, я решил не торопиться возвращаться в Найроби. Мне хотелось поездить по Северной Танзании, по масайским землям. Масаиленд — довольно часто посещаемая туристами территория, но путешествуют они лишь по ее периферии — там, где находятся известные всему миру национальные парки — Серенгети, Маньяра, Нгоронгоро. В масайскую же «глубинку», где нет ни дорог, ни воды, ни городов, мало кто попадает.
Мое стремление познакомиться с этими местами подстегнул Е. Е. Милановский. Профессор рассказал, что, работая к северу от Ол-Доиньо-Ленгаи, наши геологи случайно набрели на покинутый город, вырубленный неизвестным племенем в крутом берегу озера Натрон.
Объезжая бесчисленные каменные глыбы, я наконец добрался до обрывающегося к Натрону уступа. Но мои попытки спуститься с него оказались безуспешными. К счастью, на второй день посреди ослепительно белого солонца я увидел сидевшего на корточках старика масая, пангой соскабливавшего соль. Он аккуратно сгребал ее ладонью и ссыпал в кожаную сумку.
Кроме традиционного «джамбо», общих слов мы не нашли. Но кое-как, жестами я объяснил старику, что хочу спуститься вниз, к озеру. Он уселся в машину, показал, что надо развернуться, и начал что-то рассказывать.
Вместе с масаем в машине появились десятки мух. Мухи — настоящий бич этого племени. Их привлекают в масайских бома[14] скот, кучи навоза вокруг, построенные из кизяка хижины. Мириады мух, как нигде, назойливых и отважных, устремляются за человеком, покидающим бома, и путешествуют на нем по саванне. Слепота, необычно распространенная среди масаев, — результат обилия мух. Особенно часто эти насекомые откладывают яйца под веками у детей; нередко можно увидеть здорового, крепкого карапуза, в слезящихся глазах которого копошатся желтоватые личинки. А родители почему-то редко реагируют на это.
Разворачивались мы, оказывается, потому, что старик решил заехать в бома и взять
Как и все молодые масаи, юноша был очень красив: высокий, стройный, с правильными чертами гордого лица. Бритую голову венчал парик, сплетенный из сухожилий животных. Под блестящей, вымазанной жиром и краской, кожей играли упругие мускулы.
Масаиленд край красных тонов. Латериты окрасили почвы масайских степей в кирпичные тона. Цвет окружающей земли, очевидно, создал у масаев созвучные природе представления о красоте. Свои домотканые тоги они пропитывают красной охрой. Мораны — юноши, главное занятие которых любовь и упражнения в доблести, — раскрашивают себя красной краской, а их подруги, выходя на вечерние танцы, разрисовывают лица красным орнаментом. Масаи разрушают термитники, чтобы превратить материал домов насекомых в красный цемент и поверх кизяка покрыть им свои хижины, напоминающие огромные буханки хлеба. Масаи боготворят скот красной породы и никогда не охотятся на антилоп и газелей, по тому что те тоже коричневые, красноватые, желтые, а следовательно, сродни скоту. Только в своих бисерных украшениях масаи изменяют красному цвету. Бесчисленные ожерелья и мониста, закрывающие их красивые тела, играют всеми цветами радуги. Масаи — моя страсть Когда мне надоедает однообразие жизни в Найроби, я еду к масаям.
Но сейчас мое внимание поглощают не они, а спуск с уступа. На дорогу здесь нет даже и намека. Мы просто скользим по склону горы, усеянному огромным камнями. Это очень подходящее место для тренировки альпинистов, но никак не для спуска на машине. Когде мне успешно удавалось объехать камень, масаи удовлетворенно щелкали языками. Некогда камней впереди не было и я придерживал машину, стремящуюся разогнаться вниз, они явно проявляли недовольство: зачем плестись, если сама машина хочет ехать быстро?
Зато внизу, вдоль озера, можно развивать бешеную скорость. Берега Натрона покрывает крепкий налет солей, идеально гладкий, но не скользкий. В сухую погоду здесь благодать. Но когда в этих местах выпадают дожди, соленые берега озера превращаются в болото, пропитанное крепкой рапой. Несколько лет назад здесь погибли тысячи розовых фламинго. Соль разъела их лапы, они вязли в топких берегах и не могли взлететь. Теперь их мало на Натроне.
Моран хлопает меня по спине и показывает вправо. Там в отвесной стене уступа видны ниши и дыры, которые, если приглядеться, оказываются проемами дверей, окнами, проходами между жилищами, обвалившимися сводами комнат. Большое, никем не исследованное, никому не известное селение, высеченное в розовом туфе.
— Кто строил его? Масаи? — спрашиваю я морана.
— Апана, масаи. Нет, не масаи, — отрицательно качает он головой. — Мбулу, люди племени мбулу.
Мбулу — это небольшое племя, живущее неподалеку от Натрона, среди масаев. Их племенная организация была разрушена несколько столетий назад вторгшимися с севера нилотами.
По красной осыпи я добрался до вырубленных в склонах жилищ. Постройки располагались вдоль террас, которые когда-то служили улицами. Кое-где в конце террас стояли туфовые столбы, а на верхней улице возвышалось нечто вроде пирамиды.
Древние постройки на берегу озера Натрон отнюдь не единичны в этом районе. На другой день с помощью тех же масаев я добрался до каменных развалин древнего города Энгарука, скрытых среди колючих зарослей восточного склона вулкана Лоолмаласин. Этот огромный город известен историкам и обследован доктором Л. Лики, ученым, внесшим огромный вклад в изучение археологии н палеонтологии Восточной Африки.
Энгарука потрясает воображение. Это колоссальный покинутый город среди скал и пыльных, уходящих из-под ног осыпей. Его строителям приходилось иметь дело не с мягкими туфами, а с твердыми породами. И тем не менее по склонам холмов здесь вырублены террасы, на которых, как и на берегу Натрона, стоят каменные дома и пирамиды. Жители Энгаруки не знали цемента, но их постройки в большинстве своем хорошо сохранились.