Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 38)
— Ты сам говорил, бвана мкубва, что в городе только и делал, что смотрел на машины. Это потому, что машины — самое интересное в городе. Ндоробо же слывут лучшими во всей Кении охотниками, и поэтому на их земле, наверное, интереснее всего смотреть, как они охотятся.
— Ты прав, мхашимиува. Никто не знает столько способов охоты, как мы. Но ты, наверное, слышал, что вазунгу, люди твоего племени, запретили нам охотиться. Чтобы убить какую-нибудь антилопу, надо купить у вазунгу бумагу, которая дает право убивать. Есть у тебя такая бумага?
— Есть, бвана мкубва, есть. У меня есть бумага, разрешающая убить целых двух зебр и одного орикса. Только я хочу, чтобы вы их убили сами, показав мне, как охотятся ндоробо. А мясо животных я отдам вам.
— Ты хороший гость, мхашимиува, и мне еще обиднее, что мы убили твоего большого осла. Он бы нам сегодня очень пригодился. Но ничего, справимся и с этим. Я не обещаю, что мы убьем орикса: эти антилопы ушли сейчас далеко на восток, но зебр мы тебе достанем. Посиди, отдохни, пока я узнаю у мужчин, можно ли будет организовать охоту сегодня.
Старик — его звали оле Сенгида — ушел куда-то вниз, очевидно, искать на деревьях сборщиков меда, которым сверху было видно, где сейчас пасутся зебры, а я начал осматриваться вокруг.
Всего перед площадкой, над которой возвышалась обжитая ндоробо скала, я насчитал четырнадцать жилищ — восемь пещер и шесть гротов. Мужчин не было видно. Наверное, они были заняты сбором меда или другими делами в лесу. Женщины же виднелись в полутьме почти всех пещер: они возились у очага, переходили из одного жилища в другое, переговаривались друг с другом. Но больше всего удивило меня то, что никто из них не проявлял ко мне навязчивого интереса. Даже дети оставались на своих местах. Будь это в деревне любого другого племени, все бы ее жители, забыв о делах насущных, уже давным — давно сгрудились бы вокруг меня и обсуждали любое мое движение. Здесь же никто не прерывал заведенного веками ритма работы.
Пораженный этим, я окликнул оле Сенгида, поднимавшегося снизу, и высказал ему через Тиваса свои мысли. По тону, каким старик отвечал, мне показалось, что он удивлен моим словам не меньше, чем я сдержанному отношению ко мне ндоробо.
— Разве мхашимиува считает себя не человеком, а каким-то сверхъестественным созданием, на которое только и надо, что глазеть? Ндоробо уже давно знают, что бывают люди с белой кожей. Это люди внизу, на равнине, привыкшие все время смотреть на свой скот, заодно готовы целый день пялить глаза и на белого человека. Охотник же не может целыми днями сидеть и смотреть, — скороговоркой докончил он и вновь отправился вниз.
— На каком языке вы разговариваете? — поинтересовался я у Тиваса.
— На маа, языке масаев, скорее даже на его диалекте, на котором говорят самбуру. Но ндоробо очень часто вставляют в разговор слова, которых нет ни в одном знакомом мне языке — нанди, туркана, кикуйю, луо, суахили.
— К категориям каких предметов обычно относятся эти слова?
— Вот, например, почти всех животных ндоробо в этих горах называют по-своему. Слова, относящиеся к сбору меда и названия оружия, у них тоже свои. Есть, например, у ндоробо около тридцати названий стрел. Маленькая стрела, большая стрела, стрела с металлическим или роговым концом, стрела с опушкой из перьев или просто гладкая — для каждой у ндоробо свои названия.
В общем получалось, что все термины, связанные с хозяйственной деятельностью, типичной именно для ндоробо, но не присущей другим племенам этого района (сбором меда и охотой), не были заимствованы ими из чужого языка и, очевидно, сохранились от языка собственного. Пигмеи, которых многие антропологи считают родственниками ндоробо, совсем утратили свой язык и пользуются исключительно языками окружающих их высокорослых племен. Но койсанские племена! Ах, как пожалел я, что, находясь в Ботсване, среди бушменов, а потом не раз путешествуя по землям сандаве и хадзапи в Танзании, я не записал названий хотя бы наиболее распространенных животных на их языках. А вдруг в них бы обнаружились древние корни, свидетельствующие о связях почти исчезнувшего языка ндоробо с живыми языками койсанских народов.
С высоты камня, на котором я просидел добрую половину первого дня в селении пещерных жителей Ндото, я не берусь делать никаких серьезных выводов относительно расовой принадлежности ндоробо. Однако я все же шесть лет пробыл в Кении и за это время почти безошибочно научился различать представителя одного кенийского племени от другого. Я не один день прожил среди пигмеев и побывал на землях всех еще сохранившихся койсанских племен — бушменов, готтентотов, хадзапи и сандаве.
Древние загадочные лесные охотники ндоробо меньше всего похожи на других древних лесных охотников — пигмеев. Во-первых, они намного переросли этих низкорослых обитателей дождевых лесов и, во-вторых, для их лиц не характерны черты, свойственные негриллям, — широкий нос с низкой переносицей, толстые губы, прогнатизм и вьющиеся мелкой спиралью волосы. У Сенгида, например, волосы крупно вьющиеся, нос — прямой, чуть с горбинкой, губы европейца. Больше всего он похож на сомалийца. Другие обитатели пещерного селения больше походили на нилотов — со свойственными тем правильными чертами лица и стройными высокими худощавыми фигурами. Но нилоты отличаются от ндоробо очень темным, почти черным цветом кожи, а все ндоробо светло-шоколадного цвета.
Особенно светлокожи женщины. Наблюдая за ними, я все время ловил себя на мысли о том, что они удивительно напоминают мне бушменок. У них такой же загадочный желтоватый оттенок кожи, который заставляет некоторых исследователей искать родство между бушменами обитателями Калахари и жителями Центральной Азии. Своим монгольским разрезом глаз, широкими скулами и слегка припухшими веками они также напоминают облик жительниц центральноазиатских степей. В облике ндоробо и бушменок мне явно мерещилось что-то «неафриканское». Только бушменки, питающиеся саранчой и кореньями диких растений, были низкорослы и морщинисты, а ндоробо, откормленные на меде и зебровых бифштексах, пышели здоровьем и силой.
Мои размышления прервал пронзительный женский крик. Полногрудая красавица, стоя у порога своей пещеры, кричала кому-то, кто был в лесу. Потом из соседних хижин вышли другие, отнюдь не менее привлекательные женщины и тоже начали кричать. Я было собрался справиться у Тиваса, что же случилось, но не обнаружил его рядом. Женщины же, покричав еще, начали чего-то ждать.
Примерно через четверть часа из леса вышел смущенно улыбающийся Тивас и начал объясняться с женщинами. Потом появился оле Сенгида и еще трое мужчин и все тоже начали что-то оживленно говорить моему проводнику.
— Что случилось? — крикнул я Тивасу.
— Я сидел, сидел и захотел есть. У местных женщин ничего путного я не увидел и полез на дерево за медом. Тут-то и поднялся этот крик…
Я уже представил себе, как к вечеру у камня, на котором я сижу, соберутся честнейшие старейшины, как великий мганга начнет резать проголодавшемуся по моей вине Тивасу сухожилия, и хотел было прийти на помощь своему проводнику, как вдруг общий гомон смолк. От толпы отделился мужчина и полез на дерево, под которым я сидел. Второй мужчина подошел к костру, вынул оттуда дымящуюся головешку и подал взбиравшемуся по дереву. Тот же долез до улья, болтавшегося у меня почти над головой, и поднес к нему головешку.
— Тивас, они хотят наказать тебя пчелиными укусами? — жалостливо спросил я у проводника, наблюдая, как пчелиный рой начал вылетать из мзинга.
— Хуже, они хотят уморить нас голодом. Когда я полез в улей, женщины развопились, что это опасно, потому что в улье якобы может сидеть змея, которая ужалит меня и я умру. Я же сказал им, что змеи не живут в ульях, а что им просто жалко мне меда. Они слопали всего нашего осла, а теперь жалеют дать мне меда.
— А зачем же этот парень выгоняет пчел из улья? — Это было мне особенно интересно, так как кое-какие из выкуренных им пчел уселись на меня.
— Этот парень, наверное, съел вчера ослиную голову и сделался упрям, как то несчастное животное! — закричал оскорбленный Тивас. — Этот пожиратель ослиных голов залез на дерево для того, чтобы показать, что в улье живет змея. Но пока что мы видим одних пчел и они сейчас искусают его больше всякой змеи.
Тем временем парень залез к улью повыше и опять выкурил оттуда пчел. Потом по толстой ветке он перебрался на соседнее дерево и принялся обрабатывать дымом новое мзинга. Три роя пчел были уже растревожены и носились над продолжавшими кричать ндоробо, которые, впрочем, не обращали на насекомых никакого внимания.
Парень на дереве успел тем временем изгнать пчел еще из одного улья и, крикнув, что это дело ему наскучило, начал спускаться вниз. И тут женщины подняли настоящую бучу. Делом их чести было доказать гостям, что в улье все же живет змея. Было похоже на то, что они не разрешали парню спуститься на землю. В него полетели камешки, кости, ветки.
Бедняга вновь полез вверх. И тут не успел он поднести дымящуюся головешку к улью, как из противоположного конца цилиндра появилась голова мамбы, а затем и вся змея. Парень молниеносно выхватил из-под тоги нечто вроде аркана и ловко накинул его на приподнятую над веткой змеиную голову.