Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 26)
Предупредительные хозяева, разведя костер, сами ушли в соседнюю хижину, оставив меня в компании кормящей козы и ее потомства. Очевидно, мы мешали спать друг другу: я кашлял от дыма, а козлята, не привыкшие к такому соседству, неистово блеяли. Среди ночи я залил огонь водой и уже было уснул, растянувшись на свежих шкурах, когда вдруг козье семейство потянулось к теплу тлевшего костра и начало укладываться прямо на мне.
Сон пропал, захотелось подышать свежим воздухом. Согнувшись в три погибели, я начал просовываться в дверь. Вдруг луч моего карманного фонаря, скользнув по полу, выхватил у порога плошку с молоком, у которой, свернувшись кольцом, лежали две змеи. Я отскочил назад, но на полу, среди месива козьего навоза и травы, заметил еще одну змею.
Я позвал Лерепоча.
— О, разве бвана не знает, что змея, пришедшая в дом попить молока, не опасна для человека? — протирая глаза, удивился он.
— Нет, я этого не знаю! — воскликнул я и выпрыгнул из хижины.
— Но это так, бвана. Змеи — духи наших умерших предков. Они созданы для того, чтобы сеять смерть за плохие поступки людей. Поэтому мы никогда не убиваем змей.
— Но зачем же оставлять молоко у входа в хижину? Ведь этим вы приваживаете змей в дом?
Ответ на этот вопрос я получил уже от величественного старика, встревоженного поднятым мною шумом. Он оказался отцом Лерепоча и старейшиной пяти холмов.
— Ничего страшного, — заметил он. — Змеям хорошо, и нам спокойно.
Назад в хижину я не пошел и устроился коротать остаток ночи на груде хвороста, сваленного позади строений. Движимый, очевидно, законами гостеприимства, остался со мной и старец. Пальцем он поманил меня к себе и, взяв из моих рук фонарь, пошел от одной хижины к другой. У входа в каждую из них стояли тыквенные плошки с молоком, и почти у каждого порога лежали змеи.
Затем, вернувшись к куче хвороста, он развел небольшой костер и, не дожидаясь вопросов, начал рассказывать о своей нелегкой жизни.
Его отец, дед и прадед были кузнецами, причем «получать железо из камня» они научились от людей, «которые обитали на земле давным-давно». Сначала предки старика жили в горах Секер, потом переселились в Черангань. Здесь они не держали скота, не думали об обработке земли, а жили припеваючи тем, что делали острые копья для мужчин и украшения для женщин. Очевидно, уже тогда, лет сто назад, этот клан кузнецов выделился из племени, оторвался от земли и жил исключительно кузнечным делом.
На их изделия был спрос. Женщины покот не хотели отстать от модниц туркана и носить на себе хоть на пару килограммов меньше украшений. Мужчины же, отбивавшие бесконечные атаки соседей, только и требовали что новых острых копий. Покот не знали и не знают деления общества на возрастные группы, не имеют постоянных отрядов моранов, и поэтому, когда племени грозит опасность, за оружие берутся все мужчины. И стар и млад здесь всегда были отличными копейщиками. Хорошее копье, брошенное опытной рукой, разило врага с семидесяти метров. С копьями мужчины ходили на слона, а двенадцатилетний мальчишка, вооруженный копьем, не боялся ночью встретиться один на один с леопардом. За хорошее копье тогда отдавали трех больших козлов и добрый калебас пива — помбе.
— Мы владели хорошим ремеслом, — рассказывал старик. — Нас все уважали и даже сам великий мганга Чепрокчой советовался с нами. Но потом где-то на юге, за горами, появились белые люди. Они никогда не жили на этих землях. Ты - четвертый мзунгу[12]
— Неужели даже ты, мзее, забыл древнее ремесло предков? — спросил я. — Неужели даже старики берут сегодня в руки копья, сделанные не из металла, взятого из родной земли, а из выброшенных железок?
Старик самодовольно усмехнулся.
— Я-то не забыл свое дело. Но вся беда в том, что старики не берутся за оружие. А молодежь ценит те копья, что больше блестят. Лишь туркана иногда просят меня сделать им настоящее оружие. Но это бывает редко, и поэтому в печах, где я раньше плавил металл, теперь живут змеи.
— Значит, мзее, ты все же иногда добываешь металл из камня и куешь его? — поймал я на слове старика.
— Если попросят туркана, — повторил он.
— А если попрошу я?
— Вазунгу[13] понимают в хорошем оружии еще меньше, чем наша молодежь, — усмехнулся он. — К тому же за копье, как и в старину, надо платить козами. А где тебе их взять?
— Но я заплачу деньгами, за которые можно купить отличных коз.
— У нас говорят: «хорошие козы — хороший металл». За деньги хороший металл может и не получиться.
— Мне не нужен хороший металл, мзее. Я хочу лишь посмотреть, как его добывали в старину твои отцы и деды.
— Ну, это можно, — согласился старик.
Из дальнейшего разговора я выяснил, что он придавал собственному ремеслу какие-то сверхъестественные свойства, «одушевлял металл». Кузнец явно верил, что его роль в плавке металла минимальна, что металл «получается, потому что так хочет огонь». «Я-то постараюсь, чтобы все было как надо, — заключил он. — Но дело не во мне, а в огне».
То, что показал мне старик следующим утром, мало чем отличалось от виденного мной в других районах древней африканской металлургии. Специфика у покот заключается в том, что свои «домны» они сооружают из материала, получаемого ими при разрушении термитников. Строительный материал жилищ насекомых они измельчают, получая нечто вроде цемента. Из этого красного порошка старик с помощью сыновей заделал дыры полуразвалившейся печи, из которой при нашем появлении действительно выползло две змеи. Потом в печь загрузили черные конкреции легкоплавкой железной руды, собранной в реке. Топливом служили тяжеленные бревна с черной древесиной, добытые высоко в горах. По словам старика, жар от них намного сильнее, чем от любых других дров. Перед тем как начать плавку, старик взял у меня деньги, купил у соседа трех коз и, убив одну из них, бросил ее внутренности на раскрасневшиеся уголья.
— Надо задобрить огонь, — деловито объяснил кузнец. — Без этого не выгонишь металл из камней. А бросать в огонь деньги — жалко…
Железных дел мастера долго возились у своей печи, еще дольше ждали, пока «камни отдадут» металл. Так что задержаться в енканге пришлось еще на день. Но зато когда мы утром покинули селение покот, на вооружении у нашей группы находилось одно новое, настоящее копье…
Туген — люди, живущие среди скал
Когда мы вернулись в лагерь Грейна, экспедиция уже была готова отправиться в путь. Вскоре мы углубились в узкую долину реки Керио.
Острые скалы и огромные красные термитники возвышались повсюду, словно окаменелые стволы гигантских деревьев прошлых геологических эпох. Справа от нас, над долиной, нависал обрывистый уступ Элгейо (Эйгейно), сплошь покрытый зелеными лесами. Слева громоздились красные горы Илкамасья, поросшие причудливыми канделябрами молочаев.
— Какой странный, неземной пейзаж, — догнав меня, поделился впечатлениями Грейн. — Какое удивительное сочетание красок, какие резкие переходы цветов. Когда видишь такое на картине, думаешь, что это плод фантазии абстракциониста.
Каменистые склоны Илкамасья довольно густо заселены, причем, очевидно, издавна. Об этом говорили попадавшиеся нам на пути многочисленные могильники из насыпных камней. Могильники были явно древние, принадлежавшие народу, жившему здесь до появления нынешних обитателей долины, скорее всего, людям эфиопской расы. Найденные в них скелеты принадлежали высокорослым долихоцефалам, не имеющим негроидных черт. Трупы погребены в сидячем положении и пересыпаны охрой. Некоторые кушитские племена и сегодня хоронят так своих покойников. Что же касается живущих здесь ту ген, то они не предают земле умерших. Они выносят покойников в саванну и, положив их тело так, чтобы живот был обращен к священным горам, оставляют на съедение гиенам. Через семь дней родственники возвращаются к этому месту проверить, съели ли звери труп. Если труп оказывается съеденным, значит, покойник «был хороший», и тогда в его честь устраивают пышные поминки; если — нет, то, следовательно, покойник «был плохой» и даже падалееды не хотят иметь с ним дело. Туген уверены в том, что он «остался на земле для того, чтобы делать зло живым». Поэтому труп относят подальше в горы, а иногда даже подбрасывают на территорию врагов.
В горах, где нет ровных площадок, туген строят небольшие цилиндрические хижины на сваях под конической крышей. В долине же они предпочитают сооружать жилища, характерные для всех нилотов. Это эллиптические постройки высотой в полтора метра, удивительно вписывающиеся в местный ландшафт, где преобладают скалы и огромные окатанные камни. К тому же хижины туген подобно земле красного цвета и почти не отличимы от скал и огромных построек термитов.