Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 18)

Не без задней мысли поближе познакомиться с жизнью туркана я решил подвезти Чоконге до его енканги. Но на полпути дорогу преградили завалы туфа, и нам пришлось часа два идти пешком. Задолго до появления жилищ начали попадаться небольшие стада сначала коз, а поближе к селению — ишаков. Коров держат под постоянным наблюдением неподалеку от енканги, чтобы в любой момент защитить их от набегов самбуру.

Сама енканга — это типичный крааль, где все подчинено нуждам скота. Эллиптические хижины из кизяка, напоминающие огромные буханки хлеба, ставят по кругу, тесно одна к другой, так что их стены одновременно служат и забором внутреннего двора, куда на ночь загоняют скот. Снаружи хижины окружают изгородью из веток колючей акации, которая преграждает путь во внутрь загона хищникам. Перед самым заходом солнца скот выпускают во двор, куда выходят двери хижин, а единственный проход во внутрь загона заваливают колючими ветками. Так что практически весь вечер и всю ночь, нилоты проводят у костра вместе со своим скотом. Мириады мух разделяют их компанию.

Эти несносные создания — подлинный бич нилотских племен, где люди живут вместе со скотом, где весь двор покрыт многолетним слоем навоза, а дома построены из кизяка. Вы долго можете разговаривать с кем-нибудь из туркана или масаев, и все это время на глазах и двигающихся губах ваших собеседников будут сидеть мухи. Они настолько свыклись с человеком, что не реагируют на обычные жесты, которыми можно отогнать мух в любом другом месте земного шара. Отлетев на полметра, они тотчас же возвращаются. Очевидно, зная повадки своих мух, нилоты даже не пытаются их прогонять.

Только мараны, эти баловни судьбы, могут избавить себя от неприятных ощущений, причиняемых мухами. Ведь слой охры на стройных телах многих нилотских племен, придающий их коже красный оттенок, — не что иное, как защита от мух. Для борьбы с насекомыми другого рода мораны втирают себе в волосы охру, смешанную с жиром. Живя в африканской жаре и в то же время не имея возможности умыться хоть раз в несколько месяцев, приходится быть изобретательным. Многие считают, что «негативное» отношение к одежде — тоже своего рода приспособление к отсутствию воды. «То, что не смоет вода, высушит солнце», — говорят туркана. «Тот, кто боится воды, сгорит и в огне», — вторят им нджемпс и туген.

По словам Чоконге, в их енканге — единственном крупном селении туркана в радиусе пятидесяти километров — живут двенадцать семей — около восьмидесяти человек. На каждую семью, то есть на шесть-семь человек, приходится двадцать пять-тридцать коров и с полсотни коз. Много? По европейским понятиям — очень. Но здесь, где животные постоянно недоедают, корова в сухой период дает не больше пол-литра молока в сутки, а коза — практически ничего. Коз и коров можно было бы забивать на мясо, но скот у нилотов — объект почитания, мерило богатства, и поэтому мясо появляется в трапезе туркана крайне редко. Таким образом, остается коровье молоко и кровь, которую пускают ударом стрелы в шейную вену животного. От этой операции, проводимой над каждой коровой примерно раз в неделю, животные слабеют, а то и просто погибают от заражения крови, поскольку рану им замазывают все тем же кизяком. Даже глины нет на этой суровой земле, называемой Турканаленд.

В западных районах края, где протекают обе крупные реки Турканаленда — Керио и Теркуэлл, женщины еще пытаются заниматься земледелием. На крохотных, в одну-две сотки полях-грядках, насыпанных в поймах рек, они сажают сорго и тыквенные. Круглый год они рыхлят каменистую землю палкой-копалкой и удобряют почву принесенным с реки илом. Но как правило, большая часть урожая гибнет. Собрать здесь пару килограммов проса или с десяток тыкв считается большой удачей.

Здесь же, на восточной периферии Турканаленда, люди лишены даже этого. Не будь скота, человек не мог бы существовать на территориях, расположенных к востоку от озера Рудольф. Ежедневно, как только восходит солнце, туркана гонят свои стада к озеру по чудовищно трудному пути, заваленному острыми черными глыбами и начисто лишенному растительности. На это уходит почти целый день. Обессилевшие от усталости, жажды и голода животные вечером пьют, а ночью отдыхают. На следующее утро тем же путем стадо пригоняют обратно в енкангу. Там их ждет скудная колючая трава, которую женщины успели собрать в ущельях. На следующее утро — вновь переход к озеру. Таким образом, воду и корм скот получает лишь через день.

Но подобное расписание действует только в «хороший», дождливый, сезон, когда траву можно найти недалеко от селений. Когда же растительность совсем выгорает, мужчины собирают свои стада и гонят их на юг, в горы Ньиру, где есть еще пастбища, не захваченные другими племенами. Каждой семье туркана принадлежат там свои луга, каждый пастух гонит стадо своим, только ему известным маршрутом. Тут, в горных лощинах, их и подстерегают самбуру. Во время таких сезонных перегонов туркана теряют большую часть стада.

Вслед за мужчинами идут на горные пастбища женщины, на которых возложена доставка воды с озера. Они вешают на верблюдов сшитые из шкур бурдюки и вышагивают по извилистым тропам сорок, шестьдесят, а то и восемьдесят километров. Отдают воду мужчинам, проводят с ними ночь и вновь отправляются на озеро. Вся жизнь женщин — туркана — бесконечные переходы по пустыне за водой и обратно.

— Туркана, или, как они сами себя называют, нитуркана означает «люди без одежды», — объяснил мне как-то Лентатук. — А у нас, на восточном берегу Эль-Кадиш, они все понакупили красные одеяла и ходят в них. Истые туркана там, на другой стороне озера. Там они подобно нам, эльмоло, ловят рыбу и не боятся самбуру. Ведут себя, как хотят. Плыви туда.

Отец Палетт, не брезгающий случайным заработком, сдал мне в аренду миссионерский катер, Питер взял на себя обязанности моториста, а Лусенге — восемнадцатилетний красавец туркана, протеже Лентатука — переводчика и добытчика свежих продуктов. В таком составе мы и пустились в плавание через все озеро, ширина которого здесь превышает пятьдесят километров. Обычно, чтобы пересечь Бассо-Нарок от Лоиенгалани до залива Фергесоне, где находится крупнейшее селение туркана — Локваканголе, уходит пять-шесть часов. Но я решил не спешить и провести ночь на Центральном острове, находившемся как раз у нас на полпути.

Этот небольшой остров представляет собой замерший вулкан, вознесенный в самом центре озера могучими силами природы. Одна из стен его кальдеры почти разрушилась в результате мощного взрыва или извержения, так что даже сидя в лодке и не утруждая себя довольно утомительным подъемом по сыпучим склонам, вы можете увидеть внутреннюю чашу вулкана, склоны которой покрыты девственными лесами.

 Но дивной красоты озерко, спрятавшееся у самого входа в заваленное извержениями жерло, с лодки увидеть нельзя. Чтобы полюбоваться им, надо миновать сочные зеленые луга вдоль берега, взобраться по разрушенному склону до края кальдеры. Забравшись наверх, я остановился, удивленный и восхищенный увиденным. Идеально круглое, как бы очерченное гигантским циркулем озерко заполнено яркой сине-зеленой водой.

Впечатление такое, что в озере растворено внушительное количество медного купороса. От этой удивительно яркой воды по почти отвесным склонам кратерной чаши и поднимается черный густой лес, который, вскарабкавшись до вершины, упирается в голубое, безоблачное, залитое солнцем небо.

Первозданная тишина царит над этим островом, еще не заселенным человеком. Природа заставляет здесь молчать или говорить шепотом. Но если вы вдруг повысите голос и нарушите ее покой, из леса и скрытых им пещер, из-под нагромождений лав и расщелин кальдеры вылетят тысячи не привыкших к посторонним звукам летучих мышей.

Желая, очевидно, удивить меня, Лусенге протяжно крикнул. Эхо подхватило и усилило его голос — и через мгновение полчища летучих мышей вырвались из своих убежищ. Их были тысячи, десятки тысяч. Но вся эта масса парящих созданий не производила ни единого звука. Не было слышно ни хлопанья крыльев, ни характерного для летучих мышей писка. Беспорядочно покружив над озером, они постепенно вновь исчезли под пологом непроходимого леса.

Лусенге отыскал в траве кусок лавы и метнул в воду. И не успели еще с купоросной глади исчезнуть круги от упавшего камня, как из воды там и здесь появились перископы бегемотов. По меньшей мере десяток животных высунули свои морды, не то удивленно, не то раздраженно фыркнули и вновь ушли на дно. С противоположного берега плюхнулись в воду два крокодила. Они молниеносно достигли центра озера и замерли на поверхности.

— Быть может, бвана хочет посмотреть крокодилов поближе или сделать хорошие фотографии? — осведомился Лусенге.

— Бвана прежде всего не хочет лезть с фотоаппаратом в воду, где сидят крокодилы, — опередил мой ответ Питер.

— Зачем же лезть в воду, когда можно, не сдвигаясь с места, сделать так, чтобы крокодилы пришли к нам сами, — возразил юноша.

— Разве ты волшебник или ойибун, способный разговаривать с крокодилами? — насмешливо спросил Питер.

— Нет, просто я туркана. Если бвана хочет, я позову ему крокодилов.

Я был уверен, что из затеи ничего не получится и, чтобы не ставить юношу в неловкое положение, уже был готов отказаться от предложения, но Питер, очевидно, решивший посмеяться над парнем в случае фиаско, вновь перехватил инициативу.