Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 17)

На следующее утро, украсив голову замысловатым венком из перьев, эти африканские донжуаны в черных плащах по двое-трое разойдутся по бушу в поисках девушек, согласных вести с ними безбрачную жизнь. Примерно месяц длится эта пора «охоты за возлюбленными».

Увидев приглянувшуюся ему девушку, о-сиполиоли запускает в нее тупой стрелой. Если девушка не намерена знакомиться, она возвращает стрелу. Если же о-сиполиоли вызывает в ней интерес, она берет стрелу себе, и юноша идет за ней в енкангу, где обо всем с ней договаривается при ее родителях.

Когда все о-сиполиоли обзаведутся подругами, они вновь собираются в месте своего посвящения, сбривают с головы волосы, успевшие вырасти после инициации и, получают имя илбартони — «бритоголовый». Это и есть младшие мораны. Отныне они имеют право носить красную тогу — одежду мужественных, щит и длинное копье. Только древко у их копья коричневого цвета, а у старших моранов — черного. Через несколько месяцев их волосы отрастут настолько, что их уже можно будет заплетать в длинные тонкие косички и делать из них замысловатые прически. Такие прически свидетельствуют о том, что младший моран уже имеет определенный стаж и что ему пора доказать свое мужество.

Теперь воины сами ищут случая проявить свою удаль и отвагу, доказав своей подруге, что она не ошиблась в избраннике, а старшим моранам — что они способны достойно заменить их. Раньше, во времена торговли живым товаром, лучшим способом доказать свою смелость было «смочить» копье кровью работорговца. Потом мораны самбуру начали довольствоваться поединком со львом. Сейчас для того, чтобы прослыть настоящим мораном, можно никого не убивать, но принять участие в десятке успешных рейдов за скотом. И чтобы прослыть мужчинами, мораны устремляются на земли соседних племен и порой без всякой надобности угоняют у них коров…

Кому принадлежала первая корова?

«Когда мы пришли на эти каменистые равнины с севера, у местного населения не было ни коров, ни коз, ни верблюдов. Весь домашний скот в округе произошел от пригнанного нами скота и поэтому принадлежит нам», — заявляют самбуру.

Но ближайшие соседи самбуру — скотоводы туркана, живущие там, где кончаются зеленые горы Кулал и вновь начинаются черные вулканические пески и туфы, не желают уступать им приоритет в обладании первой коровой. Они тоже пришли с севера, пригнав из своей нильской цитадели тысячные стада. Как гласят легенды туркана, до их появления немногочисленные аборигены занимались по берегам Бассо-Нарок лишь охотой и собирательством. Поэтому туркана уверены, что коровьи и верблюжьи стада на севере Кении ведут свою родословную именно от скота, принадлежавшего в те далекие времена им.

Так возникают бесконечные конфликты, племенные стычки, во время которых огромные, в тысячи голов стада переходят от одного племени к другому. Неразрешимый ныне вопрос: «кому принадлежала первая корова на берегу озера Рудольф?» — уходящий своими корнями в племенную историю, стал сегодня чуть ли не главным фоном внутриполитического положения на севере Кении. Почти еженедельно газеты сообщают о «рейдах» нилотов вдоль побережья озера Рудольф. Лишь летом 1970 года правительство Кении отменило статус «закрытых районов» для территорий, лежащих вдоль озера. До этого туристов и даже кенийцев, не родившихся в этом районе, в интересах их собственной безопасности на север не пускали без особого на то разрешения.

Хотя самбуру всего лишь пятьдесят четыре тысячи человек, а туркана — почти в четыре раза больше, победы в племенных стычках в этих местах одерживают, как правило, первые. Быть может, это происходит потому, что туркана, основная масса которых обитает на западном побережье озера Рудольф, появились на восточном берегу совсем недавно, а самбуру чувствуют себя здесь дома. А может, еще и потому, что динамичные и более воинственные самбуру, успев захватить пастбища Кулал, посадили туркана на голодный паек, оставив их скоту каменистые равнины. Но как бы то ни было, за последние десять лет поголовье крупного рогатого скота у самбуру втрое выросло, а у туркана вдвое сократилось; все чаще они довольствуются козами да ишаками.

Но туркана не сдаются. Главный способ доказать свое превосходство они видят в увеличении численности мужской половины своего племени. Поэтому, совершая набеги на соседей, они похищают не только скот, но также женщин и мальчиков. Мальчиков воспитывают в традициях туркана, нарекают своими именами и делают их настоящими воинами. Если у всех соседних племен Северной Кении число мужчин и женщин примерно равно, то у туркана эта пропорция резко нарушена: на 108 тысяч мужчин у них приходится 95 тысяч женщин.

Я бы, пожалуй, никогда не обратил внимания на эти данные из последней кенийской переписи, если бы не одна встреча. Выехав как-то из Лоиенгалани, мы с Питером отправились к южному побережью озера в надежде добраться до зоны действующих вулканов. За оазисом Накве, там, где береговая линия Рудольфа начинает резко поворачивать на запад, Питеру понадобилась вода, и он направился к озеру. Я, захватив фотокамеру, последовал за ним и, направляя телевик на заинтересовавший меня своими причудливыми очертаниями мыс, заметил купавшегося африканца. Человек здесь редкость, и поэтому в надежде разузнать дорогу, ведущую к вулканам, я пошел к нему.

Завидев нас, он вылез на берег. Африканец оказался прекрасно сложенным юношей. Вытащив для предосторожности торчавшее из обломков лавы копье, он уселся на камни. Украшавшее копну густых курчавых волос страусовое перо и оловянные браслеты повыше локтя говорили о его принадлежности к туркана, хотя черты лица выдавали в нем представителя более южных племен группы календжин. Разузнав о дороге, я поинтересовался у юноши его происхождением.

— Когда я был совсем, маленьким, туркана напали на мою родную деревню на землях племени мараквет и вместе с другими сверстниками угнали к себе, — ответил он. — Они дали мне новое имя — Чоконге и выжгли на груди рубцы своего рода. Поэтому даже мараквет считают меня туркана.

— Когда это было? Наверное, лет двенадцать назад. Я точно не знаю своего возраста. Думаю, мне лет шестнадцать, потому что вместе с другими юношами-туркана этого возраста я в этом году должен стать воином. Нас, взятых из другого племени, туркана воспитывают как равных, никогда ничем не напоминая о нашем происхождении.

Чоконге был голоден. Чтобы выкупаться, он прошел от своей енканги до озера километров двенадцать и теперь по солнцепеку, через камни и овраги ему предстоял такой же путь обратно. Мы предложили юноше перекусить с нами, и это вконец развязало ему язык. То ли четыре года пребывания в миссионерской школе, то ли подсознательное чувство того, что он все же не настоящий туркана (те связаны традицией и клятвами не рассказывать чужакам тайны клана), но Чоконге свободно говорил о том, чего никогда не узнаешь от других нилотов.

По его словам, в частности, получалось, что главными инициаторами вооруженных набегов туркана на соседей являются не молодые воины, которые участвуют в столкновениях и каждый раз рискуют жизнью, а отсиживающиеся дома ойибуны.

— В этих набегах старики видят источник своей силы, — говорил Чоконге. — Если бы не было набегов, ойибуны, занимающиеся предсказанием, просто не были бы нужны. Поэтому они и уверяют парней, что доказать свою смелость и отвагу можно лишь единственным способом: отбив у соседей их скот.

— А что предсказывают ойибуны? — поинтересовался я.

— Обычно дорогу, по которой надо идти воинам, день, когда лучше все напасть, и место в горах, где пасется скот самбуру. У них это здорово получается.

— Значит, туркана верят им?

— Пожилые люди верят. Но мои сверстники — почти нет.

В школе мне рассказывали, откуда ойибуны все знают. Я присмотрелся и понял, что учителя были правы. В то время, как простые мораны и пастухи охотятся или присматривают за скотом, сыновья, внуки и племянники ойибунов рыскают по округе, расспрашивая и выведывая, куда самбуру и другие племена перегоняют свои стада. Но ойибуны никогда не говорят правду, откуда они все знают. Перед тем как послать воинов в очередной рейд против самбуру, старики напиваются пальмового вина и делаются как мвенда вазиму[10]. Весь вечер они бьют в барабаны, а молодых воинов заставляют расписывать лица краской и прыгать у костра, моля бога Нк-хайи о победе. Потом они убивают в жертву Нк-хайи козу, вырывают у нее еще трепещущее сердце и печень и, вымазавшись кровью, скрываются в ущелье. Там, как рассказывают ойибуны, они говорят с Нк-хайи, который указывает, «как надо воевать».

Бог Нк-хайи — главное, верховное божество туркана, хозяин неба, туч и грозы, рожденный их верой в силы природы. Для скотоводов этих суровых каменистых пустынь, вся жизнь которых зависит от состояния пастбищ и от того, переживут ли стада бескормицу и засуху, главное благодеяние природы — дождь. И поэтому туркана, как и большинство нилотов, считают дождь главной формой существования, проявления Нк-хайи, его сутью. Когда небо посылает редкий дождь, туркана не смеют спрятаться от него в шалашах. Они выходят наружу и подставляют обнаженные тела благодатным струям. «Это Нк-хайи вспомнил о нас. Это он гладит струями дождя землю, скот и людей», — поют туркана, прыгая под дождем.