Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 41)

И мусором пахнет на весь санаторий.

Звоню обвиняемой. Спрашиваю, во сколько удобно ей будет прийти на следственные действия.

– Ты мужчина, ты решай, – отвечает.

Душевно так.

Маша сломала мой зонт – и весь день извиняется, будто сломала не зонт, а всю мою жизнь. Я говорю:

– Маша, успокойся. На Платановой в Хосте они продаются за 150 рублей. Ему давно пора.

– Я всегда переживаю, – отвечает Маша.

В «Советскую» пивную привезли «Хадыженское». Сначала хотел взять полторашку, потом передумал. Завалился спать.

Разбудил старший следователь. Спросил, какой у меня размер обуви. Я сказал ему: «Руслик, иди ты нахер».

Через минуту позвонил начальник. Я ответил, что сорок второй.

Пальмы шепчутся по-прежнему. Сегодня – осуждающе, свысока.

Утром на Платановой куплю зонт. Обещают шторм.

Коля из 116-й написал рапорт.

– Пойду, – говорит, – в торговый центр. Охранником.

Задержали дагестанцев.

Аварец, жёсткий и дерзкий. Ничего не признаёт.

– Ты, – говорит, – очень спокойный.

Киваю. У меня одна мысль: чтобы это всё поскорее закончилось.

– Ножик откуда взяли? – спрашиваю.

– Э-э-у, брат! Какой нож?

С мягким знаком на конце – «ножь». Руки наизнанку.

И начинается. Снова и снова.

Открыл фейсбук. Читаю ленту, молчу.

– Ай, ладно, – говорит, – пиши как хочешь.

И признаётся.

Сколько вас было таких за эти семь лет.

Если выйти вечером на перекур и подняться в беседку, обязательно хватишь лицом паутину, встретишь на лестнице улитку, нарвёшься на замполита, услышишь «заканчивай шляться, Кубрин».

Если выкурить одну – это быстро, улитка не успеет. Если две – не успеет всё равно. Ей до чёрной вечерней травы – целый метр, вся жизнь. И надо выкурить, наверное, пачку, чтобы успела.

Вообще это слюнявый какой-то текст. Я бы хотел писать про смелых и отважных героев, про боль и кровь, про дураков разных, – а пишу про то, как боюсь раздавить улитку в темноте.

Наверное, улитка здесь ни при чём. Она догадывается и знает наверняка, но идёт.

День начался с того, что в дежурную часть позвонила местная жительница и сообщила, что у соседей громко кричат петухи.

Лучший полицейский отдел страны. Элита, блять. Форму выдали по размеру. Вооружение новое. А тут – истории про петухов.

Здесь стоит куда-нибудь зайти – в «Кофе-Мофе», например, за капучино с корицей, или, например, в Сувлачную, или даже в столовую «Зорька», – всегда услышишь что-то вроде «мой хороший».

– Здравствуйте, – говорю, – мне бы кофе.

– Здравствуй, мой хороший. Конечно, мой хороший.

Специально задаю глупые вопросы, типа «можно с собой?» или «карты принимаете?». Знаю, что можно. Знаю, что принимают. А всё равно.

После дежурных суток особенно хочется такой вот теплоты и ласки.

И, честно говоря, кофе – не кофе, и сувлаки не на уровне… Да и ладно. Главное, что «мой хороший» звучит по-настоящему. Будто и впрямь.

Пришёл сегодня за гиросом из говядины. Гирос принесли – ужасный: сухой, пресный, никакой.

Встал и вышел. Курю, как ненормальный, одну, вторую.

– Мой хороший, – слышу голос продавщицы, – сумку-то забыл.

Улыбается. Я тоже. В сумке ничего почти, но как бы.

Взял ещё один. Из баранины.

Вкусно так, вы бы знали.

Иногда я захожу на «HeadHunter», смотрю вакансии и не представляю, где бы мог работать, кроме. Учился, до сих пор учусь, а ничего подходящего нет. Потом допиваю кофе, говорю: «Заходите, присаживайтесь» и начинаю. Люди (десятки людей) рассказывают о своих бедах и жизнях. Жизнь продолжается. Ничего нельзя изменить.

Место происшествия. Заполняю протокол.

– У вас почерк такой красивый, – удивляется девушка.

Раньше бы ответил что-то вроде «да я и сам ничего», но вы бы меня видели сейчас.

Честное слово.

Я даже в инстаграме публикую фотографии моря и всяких там южных растений, лишь бы не себя любимого.

Хочу на реабилитацию. Обратно в Пензу. Есть надежда на чудо.

Видел, как маленький мальчик упал и заплакал.

Слышал, как мать сказала: «Терпи и вставай».

Всё правильно.

Терпи и вставай. Терпи и вставай.

Дорога[4] домой как подтверждение: ты всего лишь кто-то там (менеджер, учитель, полицейский, журналист, хороший человек), но точно не писатель. Гонит крымский ветер, трасса блестит, торопится дождь. Разреветься бы, да нельзя. Не положено.

Память – твоё подтверждение: ты – хороший человек. Я запомнил – и тут же забыл. Ничего не помню.

…А я всё равно скажу: никаких писателей не существует. Только море и крымские ночи; и, может быть, время всё-таки есть.

Ты едешь домой. Ты помнишь, что нужно вернуться. Там сколько-то людей, там сколько-то дорог. Ты снисходителен к мирным жителям и требователен к остальным. Можно всё простить хорошему человеку: менеджеру, учителю, журналисту. Но нельзя простить ничего – тем, с кем был (хоть их и не существует).

Не бывает никаких писателей. И нечего их прощать.

Завтра, когда я прилечу домой и зайду в родную «Пятёрочку» за сыром-косичкой и какой-нибудь «Балтикой», когда всё пройдёт, и начнётся другое (всё), обязательно дрогнет район, обязательно крикнут: «Вернулся». Я возьму и скажу в ответ: «Да пошли вы, ребята, нахрен». Не обидятся, не поймут.

Никто никуда не уйдёт.

Но всё-таки слышишь (слышишь?), что «следующим летом ты вряд ли приедешь в Крым».

Не вряд ли: не приеду.

Закрываю страницу: хватит, пора. Капитан даёт команду прям-о, сержант наклоняет корпус, делает (первый) шаг. Взрывается марш победы, и всё горит, и ты горишь, и больше не сгораешь.