Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 26)

– Только не меня, умоляю, – шептала женщина.

Жарков осторожно вытащил из кармана руку. Решил: если выбирать, то всё-таки шестого. Приподнял локоть, выставил ладонь, но ведущий его опередил и обозначил:

– Вы отказались делать выбор.

Красивые мужчины и некрасивый карлик шли строевым шагом, едино ударяя подошвами и каблуками о прочный звучный пол. Они заняли центр, карлик нарушил ряд и сделал шаг вперёд. Жарков видел его красные бычьи глаза, белую сахарную кожу, толстые африканские губы. Карлик улыбался и, казалось, испытывал настоящее человеческое счастье, когда заряжал пистолет. Он занёс высоко руку, остановил движение и, прищурив левый глаз, устремил ПМ в Жаркова.

– Я не виноват, – сказал Гоша, но карлик всё равно выстрелил.

Жарков успел рассмотреть, как поочерёдно расстреляли женщину в красном и женщину в зелёном. Шестой бросился на карлика, но мужчины опередили, и того не стало. Математик даже не боролся – его убили последним.

Стучали в дверь. Тук-тук – билось сердце. Бац-бац – колотилось оно. Задёргали ручкой, ударили ногой.

На цыпочках подошёл. Так, наверное, поступали жулики, когда он сам приходил на обыск или задержание, когда брал и забирал – и не разбирался, за что и почему. Неслышно, не дыша, изгибаясь, одним глазком – в глазок рассмотрел.

Они. Трое. Мужчины-красавцы с цветами и уродливый карлик с вечной улыбкой. Красные розы с длинными зелёными стеблями, по четыре у каждого, и ещё один плотный мясистый бутон, прицепленный к белому пиджачному лацкану. Карлик поправил его и чихнул.

– Я не виноват, – сказал Жарков, и сам испугался: неужели вслух, неужели не шёпотом даже?

Карлик опять потянулся к дверной ручке, а мужчины стояли и не двигались, как две нерушимые колонны.

Бам-бам-бам – стучал крохотный сильный кулак.

Жарков вернулся в комнату и спрятался за стройной денежной горой.

«Не виноват», – повторил оперативник.

Его называли по-всякому. Родственники злодеев, которых он кольцевал, кричали (литературно) «Сука!» и добавляли (жизненно) «Сдохни!». Обиженные заявители, кому Жарков по разным причинам не мог помочь, с удовольствием (словно другого не ожидали) говорили: «Оборотень!», зачем-то растягивая первую «о». Потерпевшие, которым помочь удалось, незаслуженно бросали: «Ещё бы не помог! Мы платим налоги», будто сам Жарков никаких налогов не платил. Случайные прохожие могли проронить сквозь зубы «Мусор!», сквозь дворы – убежать, сквозь время – вернуться в отдел и выдать: «Спасите!». Не выдать – потребовать, потому что избили, ограбили, обманули, развели, а полиция должна приходить на помощь – незамедлительно и каждому.

– Мы законы знаем! Мы жаловаться будем!

Без повода и с причиной, и так по кругу: что только не слышал про себя Жарков.

Может, одни только жулики называли его по имени-отчеству, и не желали ничего такого.

«Георгий Фёдорович! Начальник! Сукой буду – не вру!»

Иногда он думал: почему так? Будто действительно творит произвол или, как выразилась активная девушка из штаба оппозиционной верхушки, «взрывает Россию изнутри». Она тыкала в его доброе лицо камерой телефона, сторонники кружили рядом и тоже снимали, как обычный полицейский пытается успокоить нарушающих порядок граждан.

– Ватник! – кричали одни.

– Полицай! – орали вторые.

– Убийца, – справедливо замечали третьи.

Четвёртые и пятые бросались чем придётся: мусором в мусора.

А может, действительно так. И впрямь – форменный бандит, а не хранитель права и порядка. Ведь зачем-то убил, ведь зачем-то снова допустил смерть одного и второго, и в себя тоже позволил выстрелить.

Снова протарабанили в дверь. Должно быть, красавцы взяли карлика под руки и монотонно колотили его большой и страшной головой о плотное покрытие.

Деньги сыпались с потолка, не выдерживая ни высоты, ни массы.

Откуда-то с пола Жарков схватил сигаретную пачку и выскочил, раздетый, на лоджию. Закурил, вдохнул, пропустил первую тягу. Он вытащил сигарету в окно, чтобы щелчком по фильтру стряхнуть пепел, но там – внизу – на голом асфальте обнаружил – их.

Они смотрели на него снизу вверх, а казалось – наоборот, свысока. Смотрели осуждающе, с ухмылкой: вот и попался, что теперь ты будешь делать. В толпе увидел женщину в красном и женщину в зелёном. Вертелись рядом друзья-математики: один рисовал на асфальте мелом цепочку цифр, второй топтался, проверял, высчитывал. Разминался физкультурник, молчал шестой – бывалый, и все молчали, а потом заговорили. Первый, третий, какой-то там…

– Я не виноват, – в который раз повторил Жарков, но его не слышали, и требовали расплаты.

Жарков докурил и пульнул сигарету. Она пролетела над вольной толпой и приземлилась у чьих-то сторонних ног. Крохотный горбатый старик поднял окурок и затянулся. Тогда несчастные один за другим бросились на старика, сорвали дырявую ушанку, разбили тяжёлый морщинистый нос, оторвали пуговицы с куртки.

– Отставить! – заорал Жарков.

Он рванул в комнату, хватил пачку, стянул резинку.

– Отставить, – повторил, и бросил в улицу деньги. Плотная пачка разлетелась по ветру. Закружились купюры, и глухая мелодия пролилась. Он хватил ещё одну, потом ещё и ещё. Только и успевал.

Так много было денег, что за какой-то час весь двор покрылся ими, как снегом, а потом и город впустил настоящую зиму, и стало светло. И в дверь перестали стучать.

Ударило в груди, он очнулся. Ба-бах! Задышал жадно-жадно, пока хватило воздуха. Плотный седой дым стоял твёрдым полотном. Не лилась, а сыпалась кровь твёрдой крупой. Он полз мимо мёртвых женщин и мужчин. Они стеклянно смотрели и не смели ничего сказать.

– Я согласна выпить чаю, – испуганно обронила девушка с высоким тонким голоском, когда Жарков, наконец, выбрался.

Пропущенные звонки от начальника, дежурной части, ребят. Ему надо было работать. Он отказался.

Начальник тыла

За несколько часов до Нового года пришёл в отдел заявитель. Обычный работяга с красным от мороза лицом. В меру трезвый. Здоровый такой.

– Обманули, – говорит, – деньги заплатил, а удовольствия – никакого.

Жарков недовольно принимал заявление. Дежурил он – в резервной группе, и собирался к полуночи быть дома.

– Я весь год пахал, – оправдывался мужик, – вот и решил хоть в праздник расслабиться, в город приехал. У нас в деревне-то бабы нормальные, и жена у меня – хорошая. А тут… да сам понимаешь, захотелось.

В последний месяц не без участия Жаркова удалось прикрыть два массажных салона, где приятное возвышалось над полезным. Но искоренить «квартиранток» – тех, кто работал в домашних условиях, – сотрудники не могли. Блатхаты размножались быстрее, чем успевали их обнаружить. Да и бороться с тем, что приносит радость, не совсем правильно.

– Да? – спросил Жарков.

– Да, – ответил заявитель, не разобрав, с чем согласился. На всё был готов, лишь бы вернули деньги. – Я ползарплаты, считай, потерял.

Открыл сохранённую страничку в телефоне. Стройная брюнеточка с третьим, наверное, размером. И спереди хороша, и сзади. Сзади – особенно. Жарков посоветовал картинку удалить, чтобы жена не обнаружила.

– Удалю-удалю, – ответил потерпевший, и всё глаз не сводил с экрана.

Несло от него крепким застоявшимся потом. Круглое широкое лицо с твёрдой угреватой россыпью, волосы растрёпаны: сальные, жёсткие, рыжие-рыжие.

– Ты особо не засматривайся, – бурчал.

Приехал, говорит, на адрес, позвонил. Стой, сказала, жди. А потом телефон отключила. Три часа прождал, замёрз.

– Ладно, – сказал Жарков, – придумаем.

Мужик продиктовал цифры. Гоша якобы старательно их набрал, и с намёком на лучшие формы заднего плана сохранил под именем «Начальник тыла».

Мог бы и не сохранять.

– Если нельзя, но хочется, то – можно, – выдал Жарков, и потерпевший опять согласился.

Поехали вместе, но Гоша сказал, что пойдёт один.

– Пока не вернусь – не высовывайся.

– Ага, – принял к исполнению.

Постучался, хотя смотрела на него кнопочка звонка.

Убедилась через глазок – Жарков.

Открыла.

– А ты чего?

– А ты – чего? – улыбнулся.

Аллочка подозрительно сузила глаза. Ладно, проходи.

– Квартиру вот новую сняла. Съехать пришлось. Разуваться – тут, – показала. – Куртку – сюда, вон там – душ.