Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 25)

Прежде чем отсидеть положенные пять или десять минут, Жарков как-то не очень приятно зевнул, хватив воздуха больше, чем ожидал, и, увидев то, что находилось перед ним: и тут, и там, и над, и под, – так и остался сидеть с открытым ртом, не смея больше ни дышать, ни двигаться, ни думать.

Он сначала решил, что не проснулся. Так бывает, даже если открыл глаза и вроде бы шагнул в несовершенство очередного утра, что ещё витаешь в невесомых переулках, где всегда хорошо. А ведь сейчас так стало хорошо, так невозможно хорошо, так в общем… он даже почувствовал неуместное возбуждение, мякоть в ногах и колики под сердцем (а ведь было, было сердце), глядя, как здоровая бесформенная глыба американских денег возвышается над ним, дотягиваясь до самого потолка.

Залез под одеяло, укрывшись им с головой, и боялся выглянуть даже, сам не понимая, чего боится: того, что деньги останутся, или исчезнут так же внезапно и непонятно, как появились. Наконец, когда стало невыносимо жарко, он вытащил сперва нос, потом подбородок и всю голову, скинул одеяло и задышал часто-часто, как в моменты первой страсти в отношениях с новой женщиной. Но возникшее чувство, конечно, не могло сравниться ни с чувством влечения, ни с послевкусием любой вообще близости, ни даже с забытым состоянием кайфа после второй или третьей затяжки самокрутки, набитой сухой кубанской травой.

Он боялся приблизиться к деньгам. Их, казалось, стало ещё больше за то время, пока Жарков прятался в одеяльной тиши. Неуклюже валялись на полу, липли, как вялые мухи, к стенам, даже к нему самому – бедному прежде майору – прижимались. Легко, естественно, по-братски. Он вдруг понял, что всё пошло не так, что нарушена система, когда высокий лоб Бенджамина Франклина приятно погладил его где-то в области паха. Стодолларовая зелень могла стать ему одеждой, фиговый лист прикрыл бы от стыда перед всем несовершенством мира.

Жена была бы довольна.

Сколько было этих денег… Проще определить, сколько не было. Казалось, заполонили всю спальню, и кружили-кружили от лёгкого ветерка, и пахли васильковым полем, чисто и непорочно.

Всё ему стало безразличным. Сам даже, казалось, не ощущал себя больше как отдельную единицу, как живого человека. Потом опять заглянул в спальню, не решаясь зайти. Деньги жили собственной жизнью, о которой майор не мог знать, да и знать не хотел.

Стукнула оконная рама, будто воздушный кулак ударил по стеклу. Закашлял ветер, и вздыбилась опять старая занавеска. Жарков почувствовал свежесть, будто ветер вовсе не ветром был, а непонятно кем, кто говорил с ним вот таким вот образом: через лёгкие постукивания о подоконник, шорох в полу, царапанье по шее. Ветер зашумел и замычал, а потом запел, и слушать его низкий голос стало невыносимо. Захлопнул раму и с силой повернул старую ручку. В контрастной тишине вдруг окаменел. Руки его задрожали.

И тогда он вспомнил.

– Я не виноват, – повторил, – честное слово, не виноват.

В дверь стучали. Кажется, давно уже стучали. Кажется, настолько давно, что помедли ещё – и дверь сломают. Улыбался, улыбался. Не открою, говорил, не открою.

Его отпустило. Но не отпустили. Чуть не сказал, что мент. Хорошо, не признался. Точно бы стал следующим.

– Да вы чего, ребята, вы чего? – кричал громко, а получалось почему-то тихо, и ребята не откликались. Ни один. Только сидящий по правую сторону молодой относительно мужчина в жилетке повернулся и сказал чуть слышно, а получилось более чем ясно:

– Успокойся, братан. Самое страшное – впереди.

Жарков послушно кивнул. Он бы сейчас на всё согласился. Душно стало. Рукава засучил. Потный свитер излучал живой телесный запах.

Живой.

Женщины скулили и просили прекратить. Не думали, что будет именно так. Особенно, ко-гда случился выстрел, и кровь… пожалуйста, просили, мы больше не хотим.

– Опыт показывает, – сказал кто-то, – если первым убивают мужчину, значит, убийца, скорее всего, женщина.

Скулить перестали.

– Нет, ни в коем случае, – запестрила девушка в зелёном, – я ни при чём.

– Пожалуйста, – взмолилась в красном, – только не меня.

Гоша кинул, что убийца, как правило, оправдывается первым.

– Либо всегда молчит, – добавил, уставившись на двух студентов с физмата.

– Я пытаюсь понять логику, – оправдался первый математик.

– Теория хаоса, – заметил второй, – гласит, что сложные системы зависимы от первоначальных условий.

– Ты имеешь в виду, что… – подхватил первый.

– Именно, – подтвердил второй, и никто не понял, о чём говорят студенты.

Все смотрели на возрастную женщину с аккуратной причёской: виски выбриты, чёлка до самого носа. Женщина часто, по-собачьи, дышала и, не выдержав больше, вдруг перестала и опустила голову к груди. Нос её в одно мгновение стал острым, а чёлка, показалось, седой.

– Вот именно, – подытожил один из математиков.

Снова появились мужчины в драповых пальто. Длинные и одинаковые, они стащили мёртвую на пол, взяли за руки (один за одну, второй за вторую) и вынесли туда, откуда пришли, откуда все пришли и куда не могли уйти сейчас. Когда открыли дверь, Жарков хотел броситься и спастись, но до сих происходящее казалось большой ошибкой, выдумкой, сном. И, как во сне, вырваться, ускориться, пошевелиться не получалось.

Тихо, тихо, тишина. Такой стала понятной, такой ощутимой, что можно было поднять руки (сдаюсь) и схватить её, в кулаки сжать и не отпускать, как единственную надежду, пока не просочится, не выльется, не превратится в очередной убийственный звук.

– Надо вызвать скорую, – проронила девушка в зелёном, а девушка в красном шепнула: «Не помогут».

– Не помогут, – подтвердил голос, видящий и слышащий – всё. – Я должен вас огорчить: убийца до сих пор на свободе.

Жарков следил за всем и каждым. Студенты не подавали признаков присутствия и монотонно смотрели в пол, будто там, на ровном плиточном покрытии, обнаружили спасительную формулу – и теперь могли решить это простое уравнение с одним неизвестным, и заявить уверенно, что убийца – он. Девушка в зелёном подняла руку, девушка в красном повторила, а шестой зашмыгал и достал носовой платок.

– Пожалуйста, – просила в зелёном, – а можно добровольно уйти?

– Да! Можно? – не сдавалась вторая.

– Увы, – прочеканил голос.

Затихли, поняли.

– Примером динамического хаоса может служить любое общество, – ожил задумчивый математик.

– Для хаоса важна чувствительность, – отметил второй студент, – чувствительность к начальным условиям.

– По-моему, нас пытаются заговорить, – предположил восьмой, и Жарков мысленно согласился. Он молчал и думал, что любое слово может быть использовано против него.

– Господа, – обратился ведущий, – время принимать решение. Пожалуйста, по порядку.

– Я думаю, это… это, я не знаю, я, честное слово, не знаю.

Следующая поддержала прежнюю и выбрала одного из студентов. Первый математик указал на второго, второй – на первого, его поддержал седьмой. Жарков молча кивнул.

Карлик выстрелил всего раз, и голова раскололась, как глиняный горшок с живой красной водой. Мужчины долго копошились, прежде чем смогли собрать остатки, возможно, гениального мозга. Поднялся запах, неприятный, но терпимый.

Жарков притворно выдал «блять».

– Вы снова убили не того.

– Так не должно быть, давайте прекратим, – по-настоящему плакали девушки.

Пятый смотрел в глаза Жаркову. Гоша считал взгляд, полный подозрения, и, решив обороняться, кинул дерзкое:

– Чего ты вылупился?

Единственный теперь математик всё ещё не мог смириться с уходом товарища. Он растерянно смотрел куда-то сквозь, пока снова не наступила ночь, и пришлось опять изображать вынужденный сон в ожидании возможной смерти.

Жарков спрятал руки в узких карманах. Он только теперь начал понимать, что за какой-то мимолётный час убил двоих, и даже больше. Может быть, не сам лично убил, – но чем отличается заказчик преступления от исполнителя?

Вспомнил, как убивал прежде. Приходилось же убивать. Впервые – при задержании, когда отстреливался и попал. Потом был Кавказ и выход, где закрывали «боевые». Тогда все стреляли, и он стрелял. И, наверное, убивал, потому что – все – друг друга убивали. И просто смерть, очень близкую, видел: умирали на глазах потерпевшие от телесников, передозные наркоманы умирали, случайные (почти как сейчас) без вины, не к месту, кем-то определённые, жители его не самого спокойного района.

А сейчас вот определял – он, будто наделил его кто-то особыми полномочиями. Словно стал тем, кто вправе решать, кому жить, кому не стоит – хватит, пожил, дай теперь другим нажиться.

«Я не виноват», – хотел произнести Гоша, но тогда бы всё закончилось его моментальной смертью.

А ему в принципе не только хотелось, но и нравилось жить. С женой помирился. Работать решил нормально, потому что труд, как известно, облагораживает. Он раньше людей защищал – а теперь убивал их, и сам не понял, как так вышло. Не в боевых условиях, не на службе, а в мирное время, в мразотном подвале. Он прямо вот-вот мог порешить очередного, очередную, очередных.

Очередь требовала смерти. Не голос ведущего, но внутренний и не менее убедительный, намекнул Жаркову: а что, если… если все они достойны смерти. Но неужели кто-то, пусть даже самый-самый, заслуживает такого ухода?

– Необходимо помнить, – настаивал голос, – если кто-то умышленно молчит, выбор всё равно состоится. В таком случае нас ждёт двойное убийство.