Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 13)

– А у неё, – спросил Жарков, – дети есть?

– Были, по крайней мере. Может, забрали. Может, увезли. Я не знаю, Геворгий, такие дела тут – не нам решать. Мы люди простые. Нам сказали, мы делаем. Хорошо, что сказали. Лучше, когда говорят.

Опять показался белый внедорожник. На этот раз «тойота» медленно плыла по старой, но гордой дороге. Пыль густела серой крошкой. В тонированных стёклах Жарков нашёл своё отражение. Протёр лоб, плечо выставил – и понял, что забыл в опорнике автомат.

«Тойота» важно остановилась рядом. Акрам опередил – отойди, вроде я сам разберусь. Красиво ушло стекло водительской двери, и показалась большая чеченская голова.

Жарков не разобрал. Очередное глубокое уханье.

– Хорошо всё? – наконец спросили по-русски.

Гоша как-то скоро и как-то виновато махнул, сам не поняв, хорошо или всё-таки не очень. Голова улыбнулась белыми зубами, вернулось чёрное стекло, и машина спокойно и незаслуженно скрылась где-то в глубине села.

– Не спрашивай, – рявкнул Акрам и пошёл стремительно.

Жарков не думал даже, но всё-таки сказал, что поступили правильно – рисковать нельзя, жизнь дороже.

– Уже дома здесь шатаются. А мы тогда чего, мы зачем вообще?

Он семенил своими короткими ногами.

– Бабу пытать? Ты мне скажи, мы тогда кто такие? Бабу взяли, молодцы мы, да?

Куда шёл так быстро, о чём только думал. Жарков успевал, не торопился. Кровь горячая, на сердце – ниже нуля. Маленький чеченец в большой республике. Но что он мог сделать, кроме как.

Каменный фасад милицейского опорника по-прежнему ласкали лучи Солнца. Вяло мотался российский флаг, прочнела настоящая полуденная жара.

Были бы дальше – всё равно бы услышали. Но уже подходили… Оконное стекло брызнуло россыпью – стреляли внутри.

Акрам схватил пистолет, а Жарков отошёл: без оружия ты никто.

Она лежала, растрёпанная и простая. Без платка, и платье всмятку. И волосы, живые и чёрные, растеклись на полу.

Тимур отбросил калашников и сел за рабочий стол, словно это вот всё – простое рабочее дело. Акрам кричал, но хоть умри. Ничто не может слово, а смерть заберёт и последнее.

Гоша опустился к ней и тронул за шею.

– Я всё напишу, – сказала, и шевельнула едва заметно рукой.

Тогда и рассмотрел: кольцо обручальное, шрамы на запястье, мёртвую плесень ожогов, стянувшую всю ладонь.

– Не надо ничего, – перебил Тимур, – вечером тебя увезут. Дальше – сама.

Молчала, не поднималась. Наверное, так лучше. Лежачего не бьют.

Не мент

Тайх чиркнул спичкой и поставил на плиту чайник.

Островок со звучным названием «Пески» был известен каждому, но никто сюда не совался. Ни мирный житель, ни служитель порядка. Дурная слава: забредёшь – не выберешься. Весной сюда прибивало много брошенных в реку тел. Они собирались один за другим, течением кидало их на берег. И, может, раз только в год, в каком-нибудь начале апреля, съезжалась на остров оперативная группа и забирала «обнаруженных» в целях дальнейшего опознания.

– Я здесь не постоянно, – объяснил Тайх.

Добраться можно лишь на лодке или вплавь. Скоро встанет лёд, в окружении которого спокойно проживётся зима.

Гоша, ковыляя, вышел на воздух.

Вода прибывала, бешено бросалась в ноги. Кричали ранние птицы. Задрав облачную голову, гордо стояло небо.

– Чифирнуть хочешь?

Жарков пожался. Может быть, и хотел, но ляпнул что-то вроде: «Да ну, чего-то…».

Он достал пистолет, освободил пустой магазин из плена рукоятки. Коснулся краёв жестяной кружки и, как полагается, обжёгся. Тайх цедил, не различая огня металла:

– Где смерть, там и ты.

Жарков согласился, но ответил, что не виноват.

– Виноватых бьют, – напомнил Тайх.

И закурить не смог нормально: спичка сонно шаркала по отсыревшей сере коробка. Тайх протянул свою самокрутку, набитую то ли пахучими чайными листьями, то ли травой. Тлеющий кончик поделился силой, разнёсся лиственный аромат: еловый, шишковый, весенний. Жарков закашлялся до слёз, еле отхаркался.

– Хочешь, тут кантуйся. Я всё равно скоро – того.

– Нельзя так. Жить надо.

– Надо, – согласился Тайх.

Он старательно грёб, разводя сонную воду тяжёлыми вёслами, пока Жарков дремал. Делал, что мог. Ради кого – ради мента. Не мента, а Жаркова.

«Жора не мент», – думал Тайх.

Не думал – оправдывался; будто кто-то видел его сейчас, словно кто-то мог потом предъявить за посильную помощь районному полицаю. За это – по лицу, от души и на пользу.

«Не мент», – повторял про себя много раз, пока не выдохся. Берег уже надменно смотрел крутым подступом.

– Стой, – скомандовал Жарков, очнувшись. – Стой, – повторил громче, на что Тайх потребовал не раздувать хлебало.

– Чаек накличешь.

Гоша спросонья вместо «чаек» услышал «Чапу». Искал до последнего, но понял, что Чапы нет, только Жарков и Тайх. А Чапа – всё… приплыли.

Вода кончилась. Лодка встала, не смея больше идти.

– Дальше сам, – обозначил Тайх, – я пока залягу. Не ищи.

Жарков спросил что-то вроде «куда» и «надолго ли», но Тайх не ответил.

Он уходил в ночь, растворялся и молчал. Молчал о многом сразу.

Может быть, стоило всё рассказать. Но скажи – не поймёт, не станет разбираться. И тогда случится то, что должно случиться обязательно, только не сейчас, а потом, когда-нибудь непременно потом: позже, завтра, никогда.

Грёб и грёб, и лодка, как гроб, уходила под занавес сырой земляной ночи. Ничего не стал рассказывать Тайх. Он привык молчать – по жизни ли, на допросах ли. Если говорить – то надо сразу. Например, тогда, после смерти Чапы, надо было сказать Жаркову, что Чапа никого не убивал. Чапа – вор, а ты, Жарков, – убийца.

– Не мент, – низко просипел Тайх, но всё равно никто его не услышал. Кроме чёрной птицы, слившейся с ночью в одно.

Свидетель

Праздновали прямо в отделе. В родных стенах – дома, считай.

Местные заведения – рестораны и бары, от «трёх семерок» до «трёх королей», – проверяли сотрудники собственной безопасности в надежде отыскать чрезмерно пьяных, чрезмерно борзых, офицеров и сержантов – хоть кого, лишь бы доложить наутро главному руководству о проделанной работе и выявленных нарушениях.

Так себе день полиции. Столы в два ряда, и ещё два – буквой «П», до полного. Жарков сидел где-то с краю, и втихую опережал коллег на три или четыре рюмки. В бочину его то и дело пихал участковый Кильпиков – вроде давай наливай, скоро домой, а он трезвый. Прийти, завалиться бы сразу, ну как бы повод есть, чтоб не слушать и не выслушивать. Ну, понятно, короче.

Жарков опять налил, остальные подхватили, и зазвенела беленькая и холодненькая, и захрумкало всем на свете, помидорками там, салатиком, хреном.

Начальник тыла жался к девочке-дознавателю, только-только шагнувшей в райотдел из полицейской академии. Комвзвода ППС обнимался с одной, и другой, и с двумя сразу – здоровый и добрый, как полагается. Танцевать никто не танцевал, но пели и подпевали: про «ваше сердце под прицелом» и «прорвёмся, ответят опера».

Жарков не отвечал, но Кильпиков всё равно спрашивал:

– Ну, ты скажи мне, скажи, ты вот как считаешь: разводиться или нет?

Водил плечами – отвяжись ты уже, задрал, блин.

– Ты же развёлся, ты же смог. А я чего, не мужик я, что ли. Тоже разведусь. Скажи, разводиться? Жора, скажи, а?

Жора махнул и переместился на ряд, ближе к открытой фрамуге. Там курили двое – один из ПДН, второй из штаба.