Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 12)

– Закусывай, – просил Тимур, и ставил тарелку с шашлыком. – Овощи можно.

Жаркову, может, не совсем было удобно пить и есть под пристальным чеченским надзором. Но так хотелось и пить, и есть, что ладно, господи, подумаешь. Ничего. Нечего тут разводить бодягу.

– Завтра привезут, – намекнул Тимур, – будем работать.

– Привезут, – согласился Жарков и занюхал рукавом. Баранину не любил, больше свинину. Жевал медленно, размачивал в соусе. Водка оседала и горчила как настоящая. Выпил – всю. Мог больше, но устал в дороге, наверное, и так внезапно отключился, что лишь запомнил, как Тимур волочил его обратно к раскладушке и некрасиво рычал на Акрама.

«Пьяный… дохлый… обещал».

Пьяный всегда спит крепко, но спит мало. Меньше, чем заслуживает.

Жарков поднялся в ночи. Искал воду, нашёл только заварку. На цыпочках прошёл мимо спящих чеченцев, хрипнул дверью.

Ночь кряхтела, живо и понятно говорила на всех языках сразу: топотом дороги, речным цоканьем, шорохом гор, уткнувшихся в самое небо. Гоша зевнул глубоко и больно.

Опорный милицейский пункт, скромное здание из грубого камня. Крыша поехала, к земле тянулся измученный лист шифера, и российский флаг, пришпоренный к сутулому козырьку входа, тоже печально клонился, изредка надрываясь от случайного ветра.

– Ты зачем встал? – пробасил Тимур.

Голос, тяжёлый и грубый, какой бывает в первые минуты после долгого сна. Жарков растерянно моргнул, правым и левым.

– Да я это, – не знал, что сказать, – пить хочу не могу, – оправдывался.

– Ночью – не надо здесь. Сам, да, понимаешь?

Больше да, чем нет: Жарков понимал, – но что могло случиться с ним, молодым и красивым? Всё будет правильно. Жизнь не пройдёт, никогда не кончится.

Тимур вытащил полторашку. Гоша неуверенно принял в надежде, что вода питьевая, а не для этих самых целей. Слышал, как тут принято – не верил, пока не увидел. Прямо рукой – туда и сюда, вроде как начисто.

Выпил, убедился. Чистая, ледяная, продрала до трезвой зарубки. И хоть тресни – ни в одном глазу. Можно бахнуть ещё, да нельзя больше.

Остались дышать. Ночь уснула, и ничто не предвещало. Если хочешь жить правильно – слушай, когда говорят, и молчи, когда не просят.

– Я это… – сказал Жарков.

– Скоро привезут, – перебил чеченец, – мы бы сами, да не можем. Ты – русский, тебе всё равно.

Привезли утром. Жарков шатался туда-сюда, спать не думал. Чужая шконка всегда жёстче, и скрипит по-девчачьи нехорошо.

Он стоял и смотрел, как просыпаются горы, сбрасывая скомканное покрывало тумана. Обычные горы, подумаешь. Обычное утро, ничего такого, о чём говорил добрый Акрам. И вообще лучше дома – ничего нет, а тут разве дом.

К воротам прижалась милицейская «буханка». Двое высоких, как на подбор, в камуфляже и берцах, сопроводили в здание девушку, и тут же прыгнули обратно, газанули пылью и пропали в новом дне.

Мало ли, зачем, думал Жарков, и не решался войти. Потом появился Акрам и крикнул: «Долго ты? Пошли, пошли давай».

Заторопился послушно, словно Акрама наделил кто-то правом командовать, а Жаркова научил подчиняться.

Со спины – ничего, только вся укутана в чёрное. Сидела, неживая, шелохнуться не могла. Думай, говорят, день длинный.

Тимур отвёл его к рабочему столу, так и так, сказал: всё могу, всё умею, видел – всё, а с женщиной – не знаю, как. Семь эпизодов краж, наркота в крупном размере. А ещё, говорят, собой торгует.

– Представляешь, какой позор? Такой вот позор, – поднял руки Тимур, – а не могу. Расколешь, а? По-братски?

Жарков не понял. Точнее, понял, но сам хотел пойти в отказ – он тут порядок общественный охраняет, и то в качестве приданных сил. Какие женщины, боже мой. Таких обязательств не имеет, и прав никаких.

Акрам ушёл во двор, и Тимур следом. Делай что хочешь. Но явка с повинной нужна.

Гоша сам не любил работать с женщинами. Добиться признанки тяжело. Бить нельзя. Но можно смотреть бесконечно долго и ждать, пока что-нибудь да случится.

Он так и ждал, и смотрел, и хотел уйти. В голове звенили похмельные аккорды, и кровь из носу был нужен рассольчик или какой-нибудь супец, желательно с грибами.

Вспомнил домашние обеды; жена старается: курица с картошкой, борщ со сметаной, зелень эта красивая, господи прости.

Головы не поднимала. Но стоило чуть шелохнуться – и Жарков рассмотрел тяжёлую борозду, глубокую и старую, от уха до нижней губы. Отвернулся – больше не смог, и женщина отвернулась тоже: могла – не хотела. Устала и сдалась бы сейчас прямо, но зачем, если всё равно эта короткая жизнь уже прожита напрасно.

– Вы это, вы как вообще? – спросил Жарков.

Промолчала, лишь чёрный волос глянул из платка. Говори не говори, лучше не станет, хуже не будет.

– Я это… – опять понёс, слов не зная никаких, – у меня тут… как бы сказать. Вы это, в общем-то. Извините, – выдал, и всё-таки ушёл.

Тимур набросился, Акрам накинулся. Ну, как там, чего там, говорит или что.

Гоша ответил: так не договаривались, и вообще нужно предупреждать. Женщина всегда не виновата. Если что-то случилось, сказал, – значит, есть причины.

– Причины?.. Ты мне рассказывать будешь?

Жарков сказал, что возвращается на базу. Не нужно ничего.

– Подожди, – попросил Акрам, – я же по-братски.

Тимур некрасиво ругался на чистом русском. Сказал, что разберётся сам, и назвал Жаркова сучьим сыном. Гоша не принял, отвернулся и харкнул хорошо и смачно.

– Горы, – очнулся Акрам, – горы, смотри, какие.

Горы смотрели на них и не видели. Будто не было никого – никого и не было. Что им, этим горам, знать, кроме неба, что помнить, кроме.

– Пошли, может, пройдёмся.

Жарков шёл рядом. Ногу свела бабская судорога. Злой – таким себя знал. Только руки связаны. Ничего не сделаешь; с кем тут воевать.

Идти было некуда, но Акрам сказал, что недалеко – настоящие водопады. Якобы таких водопадов никогда ты не видел, и не увидишь, если. Гоша отказался; какие ещё водопады? Ему бы вернуться скорее, а не эта вот вынужденная красота.

– Ты не обращай внимания, – просил чеченец. – Тимур – хороший человек. Просто жизнь, понимаешь, да.

Жарков не обращал. Ему вообще до того самого. Пусть хоть что делают в своей Чечне, только без него. До конца командировки – три с половиной месяца. Если выехать сейчас – к обеду будет в расположении. Там полковник Сорока, лейтенант Баранов, старший сержант Иванов – свои и родные; дураки редчайшие, но – свои.

– Баба эта, – сказал Акрам, – у неё там, знаешь… Там не всё так просто.

Село тоже проснулось – обычно и правильно: вели скот, несли воду, тарахтели старые советские тазы. Здоровались каждый с каждым, Акрам раз двести проронил заветное «салам». Гоша ни слова не сказал, плёлся не пришей рукав.

– Тимур вон там живёт, – показал на добротный дом из двух этажей, – он тут уважаемый человек. Брат мой. Ты не смотри на него, пожалуйста.

– Скоро твои водопады, или как? – спросил Жарков.

Вон они, вон, водопады его. Чеченец радостно хлопал его по плечу: посмотри же, посмотри! Обычные водопады, на самом деле. Жарков даже отвернулся: чего ты мне паришь, Акрам? Вода текла слабо и неуверенно, словно давно ждала приезда коммунальных служб.

В трещинах гор беззаботно переливались лучи. Водяные блики слепили глаза.

Шрам на лице. Чёрный платок – а под ним что? Представил, забылся. Не забыл. Но приказал: отставить; ты мужик или кто? Разнылся, блин. Сучий, сучий сын.

– Тимур сам поработает. Он умеет, – то ли оправдывался, то ли предупреждал, – ей признаться нужно, так лучше будет.

– Признаться, – согласился Жарков, – лучше.

– Ты не смотри, что там. Ты посмотрел, наверное. Женщина. Ты женщину давно не видел просто. А это не женщина. Это – мразь, это знаешь кто?

Шум всё-таки нарастал, вода крепла, и что там нёс Акрам – не разберёшь. Но Гоша разобрал кое-как, и сказал: «Давай тогда, пошли».

Чеченец постоял недолго и, улыбнувшись, как дитя, кивнул. Солнце держалось крепко и по-мужски.

Жарков спросил, почему работают обычные менты, а не особисты. Акрам невнятно махнул, вроде – мелкая щебёнка, не достойна. Хотя придётся, наверное, подключать спецов. Лучше, сказал, отсидеть за кражу, чем сдохнуть, как должна.

– Просто наша она, – кивал, – всё сделали, чтобы. А она молчит, сука.

Их окружили. Чеченские мальчики и чеченские девочки. Все вместе, единым вихрем бросились и не отставали, пока добрый Акрам не пролаял сухим кашлем.

– Дети, – смеялся он, – конфеты просят. А где я конфет возьму. У меня своих – четыре. И пятый скоро.