Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 14)

– Да, – согласился, – но я тебе одно скажу: ты подумай хорошо. Иначе нам с тобой не по пути.

– Угу, – ответил Костя. – Если так, можешь проваливать.

Костя вышел вообще, хватанув полторашку, на улицу, где ночь пока жила, но казалось, вот-вот и засветит первый утренний проход.

Прошел дождь, что ли. Сырая свежесть таращилась из земли. Пахло кислятиной, и сразу долгой стынущей сладостью. Голова кружилась. Костя знал, сейчас вот выпьет чуток и грохнется. Тянул желудок, уже бугрилось в горле, хотелось согнуться и ухнуть тяжелым перепоем.

Он дошел кое-как, вальнулся на заднее сиденье, и добрая «Волга» так приветливо заскрипела, что Костя зачмокал, как младенец, и уснул.

Ничего ему не снилось, но чувствовал, что спит, ощущал, как греется сон под ладонью, под скрюченным ухом. Опять стреляли, россыпь случайного праздника ударяла фейерверком в небо. Чужое счастье мешало. Ночь мешала. Время стало ни к чему. Он знал, что плачет, и так радовался, что умеет плакать, будто слезы вдруг стали главным показателем жизни. Он плакал легко, густым водопадом срывалась с плеч прежняя тяжесть. Всхлипывая, ловил дыхание и продолжал. Сон заливался горючим кипятком, а думал, что слезы холодные. Пылал огнем жар. Бомбило в висках, тряслись коленки.

Когда перестало искриться небо, шум осел и утро постучало в запотевшие стекла, Костя увидел Летчика и проснулся. Летчик молчал, тот смотрел, и непонятно было Косте, Летчик ли смотрит или кто-то иной сквозь Летчика пытается в нем что-то рассмотреть. Он заморгал часто-часто, до прямой боли в глазах. Зарябило, нечем стало дышать, вдохнул глубоко, как перед погружением в воду, и проснулся.

Он шел на дно, и воздуха еще хватало.

Кто-то забубенил вход в сауну дешманским навесным замком. Торкнул дверь, подумал, что на ура бы сорвал смешную эту железяку, – не стал. Прошел в кафешку и там тоже не нашел никого. Одна сонная официантка, растянув на стойке руки, прятала в них больную от бессонной ночи голову.

Закашлял, не ожидая. Поперхнулся новым днем. Выспался, проспался.

Официантка механически поднялась, протерла рот и уставилась на Костю стеклянными, не своими глазами. Так же в момент пробуждения смотрел Летчик, но Костя не думал сейчас, что есть какая-то связь между официанткой, Летчиком, этим ночным балагуром. Да и не было никакой особенной связи.

– Вы… это самое… тут… – замямлил Костя.

Она привыкла к тупой растерянности тех, кто занял у ночи целое утро, полжизни даже, ради пьяного безобразия.

– Вы не видели тут одного, такого вот. – Он долго пытался изобразить дембеля, думая, какой же тот на самом деле, но слов не подобрал. Не потому, что не было слов, а ни одно слово не подходило дембелю. Ни высокий, ни низкий, ни широкий, ни худой. Дембель и дембель. Прозрачный, ненастоящий. Да хоть какой.

– Кого? – не понимала официантка.

– Так вот… в форме.

– Нет, – уверенно ответила официантка. – Никого я не видела.

Он прошелся вокруг, подышал воздухом, проверил машину. Бензина хватало. Хорошо, хоть так. Костя глянул в кошелек и понял, что денег осталось так себе. Их не осталось вовсе, если честно, в том смысле, что надо было покупать билет на обратный путь или заправляться на дорогу, да и вообще как-то жить, когда он приедет к Летчику. А он еще и не добрался.

Но сейчас Костя старался не думать, что будет завтра, через несколько дней. Что вообще может случиться, потому что знал: что-нибудь да точно произойдет. Такое ясное понимание пришло вдруг, что стало хорошо и понятно. Он просто решил – будь как будет, как бы ни было.

– Вас, может, подвезти куда? Я на машине, – предложил Костя, но официантка бросила нервное «вот еще».

Костя улыбнулся. Было что-то в этой официантке. Ничего особенного на самом деле не было, и Костя это понимал. Но захотелось считать, что эта утренняя девушка с вытрепанными волосами, сонным, опухшим от усталости лицом – та самая. Какая самая – да кто его знает. Никто не знает. Никто не хочет знать.

Шел вовсю третий день. Костя хлопнул по карману, надо уже звонить Ксиве, пусть встречает. Сколько там километров оставалось, триста, что ли. Но пустой карман ответил – ты все проморгал, Костя. Ты прочмокал время и деньги, тебя все кинули, и каждый бы кинул еще, дай только волю, ты даже телефон прохлопал, несчастный. Послышалось, не иначе, кто-то шепнул: «Себя не потеряй».

– А если и потеряю, – вслух ответил Костя, – что с того?

Тогда бы захотелось вернуться домой. Не глядя, кинуть пальцами в кнопки домофона, сигануть через ступеньки и пролеты на четвертый этаж и, не дожидаясь родного топота у порога, броситься, чуть не выломав дверь, на шею и, что есть мочи, закричать: «Прости, прости, пожалуйста».

Он представлял, как будет жить, если решится.

Его бы никто не простил. Ну, по крайней мере, вот так сразу. Но он верил, конечно, что сможет подобрать такие слова, после которых его обязательно поймут. И все станет как прежде – непонятно и легко одновременно.

Продрогший, растирал ладони до первых признаков живого тепла и, убедившись, что вроде бы способен еще как-то крутиться и вертеться, тяжело вздохнул.

Он лежал на родном диване. Что будет с матерью, когда узнает, когда придется ждать двоих, и вообще, дождется ли. И Костя уверенно отбрасывал нехорошие мысли. Таращился в потолок и представлял, как сейчас рухнет прямо на него тяжелая черная пустота.

Из пустоты этой обязательно бы вышел брат и надавал бы наконец ему по морде. Может быть, боль спасла его. Но ничего не болело у Кости, ничего не рвало изнутри.

«Будь молодцом», – вспоминал он слова брата. Но разве брат поступил бы иначе? Разве не отомстил бы за армейского друга? Пацанские принципы, живые дела.

Брат не пришел. Никто не пришел. Никто не приходил. Никто и не догадывался, что нужно прийти. И в тот момент, когда растерянность победила, родилась надежда. Одного желал – поскорее бы добраться до Летчика и добиться справедливости.

«Старики» не спали, но собирались уже слиться с мягким дедовским матрасом, разрешенным по сроку службы. Блаженно хлюпали чай, стучали ложками, хрустели пресным крекером, размачивали края в кипятке.

Неверов хотел прогнать пацанов, но подумал, что сам вчера так же чаевничал. Нет ничего хуже наблюдать, как свободные от нарядов товарищи радуются еще одному ушедшему навсегда дню, предвкушая скорый моментальный сон.

А тут следи за порядком и будь готов в любой момент доложить, если на пороге появится звездистый шакал.

Для системной профилактики нужно было поднять духов после отбоя. Молодой неокрепший организм все-таки должен успеть отойти от ночных побоев, отдохнуть перед встречей со скорым всесильным утром.

Но сегодня «старики» решили отдохнуть. Ночной мордобой, как ни крути, требовал и дедовского напряга: разбуди-подними-проверь на прочность. Убедись в отсутствии офицера, поставь на фишку бритого лоха, проверь, зрячий ли тот, в конце концов. Разомни кулаки, потяни суставы, сам успей встретить ночь и не сдохнуть от проклятого утреннего подъема.

В умывалке Неверов долго разглядывал зеркало. Следил за изгибами разводов и папиллярным орнаментом шлепков на поверхности. Трещал плафон, шумел сортирный бачок, сверлили в окне цикады.

Сегодня ему хотелось домой.

В какой-то момент он подумал: ничего – нет. Попробуй шагни, один только шаг сделай, окажешься дома. Напридумывал себе какую-то службу, а фантазия – с детства больная, и вот уже настоящая срочка, почти нереальная дрочка и вынужденный полууставной дебилизм: туда не ходи, здесь не стой, кури в строго отведенное время.

Но Костя никуда, само собой, не шагнул. Редко, в самом деле, впадал он в прописную тоску и даже не вел отсчет дней – полагал, не обращай внимания на срок, тот быстрее отвяжется.

Уже ведь май, радовался Костя, чего я бешусь. Плюнь в толчок, харча не долетит – дембель наступит. Но, мама дорогая, как же все надоело, ну разве можно столько находиться в замкнутом пространстве.

Право на подобную тоску имел каждый солдат: молодой ли, старый; чуханистый или авторитетный, мазаный, блатной, ничейный, способный, дебильный, созданный для службы или рожденный для другого, назначенный командовать, вынужденный подчиняться – каждая зеленая тварь имела такое право.

Скорее всего, это было единственное право, на которое могли рассчитывать солдаты.

Он прошел в курилку, задымил. Любил курить ночью и почему-то вспомнил учебный центр, где курить запрещали, и смысл службы сводился не к доблести и воинской славе, а к сигаретной свободе.

Но сейчас Неверов мог почти все. Кури в любое время на зависть духам, спи, когда придется, – только не нарвись на офицера. Устал в духоте – пожалуйста, гуляй по территории части. Встретишь командира – отдай воинское приветствие, и скатертью тебе траншея. Заслуженная халява на старость солдатских лет.

Скорее всего, он догадывался, что такое свобода. По крайней мере, как-то раз он гонял в самоволку и даже нашел нахваленный магазинчик, где купил две чекушки заказанного дедами «Зеленого кедра». Но та свобода была духанской и вынужденной, поскольку деды сказали – не вернешься с водярой, можешь не возвращаться вообще. Может, и рад бы Костя был не вернуться, только куда бежать молодому солдату в день принятия присяги. Разве что на гауптвахту.