Сергей Красиков – Возле вождей (страница 87)

С огромными черными глазами, смоляными, с фиолетовым отливом волосами и красивым точеным носом, эта женщина была исключительной привлекательности. Среднего роста, с сильными ногами, широкими бедрами и тонкой талией, она исповедовала жизненный принцип «все хорошо, что хорошо для евреев». Ей было 37 лет, и они встретились с братом Лазарем в доме № 2 на площади Дзержинского, где брат в то время работал.

Разговор начал Лазарь:

— Ему сейчас необходим такой человек, как ты… Нужен врач, которому бы он мог довериться. Тебя он знает, потому поверит тебе и поверит твоему лечению.

Второе: ему нужна более устойчивая семейная жизнь. Его дочери Светлане шесть лет. Мы должны, мы обязаны устроить ему семью.

Наконец, ты должна стать своего рода якорем, женщиной, которая не будет ему мешать, не станет с ним спорить, женщиной, которую он в конце концов начнет призывать и сам зайдет к ней, как в тихую гавань…

Роза словам брата внимала проникновенно и безоговорочно восприняла их к действию. Войдя в семью Сталина, она прежде всего переделала сталинскую дачу. Наклеила неяркие обои, завезла новую мебель и дважды в неделю начала организовывать развлечения, устраивала приемы, приглашая на них своих друзей, и прежде всего близкую подругу, врача Надежду Булганину».

Тогда же Лазарь Моисеевич с помощь торгового представителя Михаила Моисеевича Кагановича, родного своего брата, разыскивает эмигрировавших в США родственников, Левика и Морриса Кагана.

Зачем разыскивает?

До сих пор остается тайной.

Однако о том узнает И. В. Сталин и распорядится арестовать М. Кагановича, обвинив его в шпионаже в помощь иностранного государства. Допрос поручается провести специальному представителю Политбюро А. И. Микояну прямо в кабинете хозяина дома № 2 на площади Дзержинского, то есть в присутствии Л. М. Кагановича. Почему именно в этом доме, именно в присутствии Лазаря Моисеевича, остается загадкой. Для устрашения брата? Или для утверждения, что вождь Л. М. Кагановичу по-прежнему доверяет?.. Сплошные тайны и загадки.

Скорее же всего, думается, для демонстрации неминуемого наказания всякого, кто позволяет себе отклоняться от норм социалистической этики и законности Советской страны.

Родственники подследственного, до конца не понимая трагедийности создавшегося положения, бросаются за помощью к всесильному Лазарю, умоляя его спасти брата, помнить голос крови. Но Лазарь зорок. Он чувствует, что за каждым шагом загнанного в клетку мышонка внимательно следит усатый кот, и потому грубо одергивает несмышленых родичей:

— У меня всего один брат — Иосиф Сталин, и забудьте о голосе крови.

Время допроса приближается. В кабинет железного наркома в черной каракулевой блестящей бурке, в черкеске с серебряными газырями, бостоновых галифе и шевровых сапожках с инкрустированным кинжальчиком на боку легко впархивает Анастас Микоян в сопровождении свиты.

— Вызывайте! — распоряжается.

Вводят Михаила. Он утомлен. Обескуражен. Никак не может сориентироваться, куда и зачем его привели, но, увидев стоящего среди кабинета брата, оживает. Происходящее кажется ему теперь не таким уж страшным. Появилась надежда на спасение. Он бы кинулся к брату с объятиями, если бы не наручники.

Микоян приказывает наручники снять. Но что происходит с Лазарем? Он не только не спешит поприветствовать брата, но даже и не подает ему руки, взглядом удерживая подследственного на почтительном расстоянии и в то же время поводя глазами с брата на дверь в туалет. Делает он это столь искусно, что получается как бы покачивание головой от недоумения, как подобное недоразумение могло случиться с его родным братом, его постоянным советчиком, с братом Михаилом. Но, выдержав паузу, как бы оттаивает, снисходит, делает движение навстречу, давая возможность арестованному довершить остальное. Левой рукой при этом обнимает брата, а правой, чтобы Михаил почувствовал, с нажимом на тело брата опускает ему в карман пистолет. Михаил по инерции еще улыбается. Улыбается и Лазарь. Но, Боже, что это за улыбки? Увидела бы сейчас эти улыбки их покойная мать, в могиле бы перевернулась.

Братья встречаются глазами, и Лазарь который раз, только с более твердой решительностью, указывает брату глазами на туалет.

— Заключенный просится в туалет, — говорит Лазарь Микояну. — Невмоготу ему.

— Разрешаю, — снисходит специальный представитель, не поднимая глаз от бумаги.

Лицо Лазаря мрачнеет. Михаил отводит глаза и скрывается за дверью. Раздается хлопок выстрела. Конвоиры кидаются в туалет и видят распластанного окровавленного Михаила. Пуля вошла в правый висок и разворотила левый. Никакой записки при нем не оказалось.

— Ты? Твоих рук дело? — взвизгнул Микоян.

— Я! Моих! В нашем роду не должно быть и не будет шпионов! — громко произносит Лазарь и отворачивается от лежащего в крови мертвого брата.

Родственникам так же, как и комиссии по расследованию, стало ясно, что волей и рукой Михаила водила рука Лазаря. Ясно это было и Розе. Одно ей не ясно — зачем и почему Лазарь так поступил. И потому она на второй день пожаловала в злополучный кабинет за объяснениями к брату. И, едва захлопнув за собой дверь, спросила:

— Зачем ты это сделал?

— Я боюсь! — ответил Лазарь. И, перейдя на шепот, добавил: — Боюсь. Помнишь, наша мама говорила: каждую историю всегда можно изложить трояко: по-твоему, по-моему и в соответствии с истиной. И никто никогда не узнает, какова истина… Нам еще много надо сделать, Роза, так много сделать, и ты мне нужна. Ты нам всем нужна, больше, чем ты думаешь. Увидимся сегодня вечером за ужином и поговорим. Мы поговорим, как никогда раньше… Ты нам нужна!

Роза с внимательной грустью посмотрела в глаза брату, и их взгляды потянулись друг к другу с решимостью понимания.

Наверное, поставляя сестру Розу вождю, Лазарь Моисеевич вначале действительно заботился о нем, как о друге, не без тайного умысла заполучить в родственнички всесильного грузина. Когда же подозрения Сталина к евреям достигли апогея, Л. М. Каганович решил круто пересмотреть свои позиции.

24 августа 1952 года двадцать четыре ведущих деятеля еврейской советской культуры были расстреляны в подвале Лубянской тюрьмы. Среди них Перец Маркиш, его жена Эсфиль — подруга Марии Марковны Каганович, Ицик Фефер — друг Лазаря Моисеевича и писатель Давид Бергельсон — приятель Полины Семеновны Жемчужиной. Жемчужина тогда являлась заместителем наркома пищевых продуктов, наркомом рыбной промышленности и наркомом главка по производству косметических изделий. На XVIII съезде ВКП(б) ее избрали в члены ЦК.

Говорят, что неуемную Полину Семеновну подстегивали к действиям протеста Екатерина Давыдовна Ворошилова, Дора Моисеевна Хазан-Андреева, Мария Марковна и Лазарь Моисеевич Каганович в Москве, а из Киева — первая жена Хрущева Н. С. и жена Леонида Никитовича.

Сталин стал раздражительным и нетерпимым. Годы брали свое. Приближалось время проведения XIX съезда партии. Подготовить отчетный доклад было поручено: Г. М. Маленкову, Н. А. Булганину, К. Е. Ворошилову, В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу. Работали они допоздна без отдыха. В один из вечеров Маленкову, ответственному за эту работу, было разрешено поехать отдохнуть. Остальная четверка для доработки доклада решила заехать на дачу К. Е. Ворошилова в Жуковке. Для снятия напряженности выпили, а после третьей Клим понес чушь, точно с петли сорвался:

— Сталин в последнее время стал нетерпим. В каждом видит врага. Нашел врагов даже в кремлевских и санупровских врачах. Надо избавиться от него.

Раньше таких разговоров не то что не вели, но их даже боялись. А Ворошилов вдруг возьми да брякни. На провокацию вроде бы было не похоже, да и как можно провоцировать всех, не подставляя первым свой лоб под удар. И Каганович решил, что настал его час выступить против Сталина, который, по его разумению, начал преступать все мыслимые и немыслимые законы человеческого взаимосуществования.

Он не торопясь достал из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги и, разгладив его, сказал:

— Вот докладная записка начальника медицинской службы Куперника. Из нее следует: Сталин перенес несколько инсультов, которые были вызваны содержащимися в крови холестерином и образованием в мозгу тромба. Но к инвалидности это не привело. Из докладной следует: Сталину нельзя принимать сердечные средства по двум причинам. Первая: если бы началось ослабление сердечных мышц, то ему можно было бы прописать наперстянку. После наперстянки, по уверениям Куперника, невозможно методом анализа крови определить принятую дозу лекарства и результаты проводившегося лечения. Но отсюда следует второе: Сталин против принятия любых лекарств, которые нельзя подвергнуть безошибочному анализу.

К счастью для него и несчастью для нас, он не нуждается в лекарстве типа наперстянки. Потому нам придется остановиться на препарате дикумарин (по-другому — крысиный яд!). Это органическое соединение в виде белого кристаллического порошка, которое препятствует свертыванию крови. Выпускают его и в таблетках. В аптечке Сталина они есть. Таблетки не маркированы. Мы заменим его лекарство с пятью миллиграммами дикумарина на таблетки с двадцатью миллиграммами яда. Сталин разницы не заметит. Это будут те же самые немаркированные таблетки. Мы тем самым увеличим вероятность нового инсульта.