Сергей Красиков – Возле вождей (страница 58)

— Под трибунал отдам бездельников! Что это за охрана, которая под носом ничего не видит? Возможно ли такое? На даче просители живут. И сигнализация почему-то не сработала? И часовые ни хрена не увидели? Как это понимать?

А понимать надо было просто: московские охранники передоверились местным. Местные заверили москвичей, что территория и помещения дачи ими осмотрены. Приезжие решили осмотр провести только визуальный, дабы не порвать о колючки одежду и обувь. Прилегли вечерком на землю, посмотрели во все четыре стороны света на росу, обрызганную закатом. И, не увидев следов сбитой на землю росы, заключили, что по траве никто не ходил.

По оказии вместе с упоминаемыми членами Политбюро из Москвы были вызваны председатель КГБ В. Е. Семичастный и начальник того же ведомства генерал Н. С. Захаров. Часть охраны срочно заменили, но в Москву предусмотрительно не отправили. Выжидали. На досуге переговорили с дочерью Никиты Сергеевича Радой и упросили ее взять на себя роль посредника в столь щепетильном деле.

Рада все сделала как надо.

— Доброе утро, папочка! — поприветствовала утром отца. — Легко ли спалось-отдыхалось?..

— Ты не знаешь, что за безответственных охраннич-ков мне подсунули?

— Наслышана, папочка! Обошлось ведь. Постарайся не вспоминать о неприятном. Ты же отдыхать приехал. Так пойдем лучше поплаваем.

— Идем, — снизошел отец. Дочка напоминала ему молодую жену и вызывала приятные ассоциации. Далеко в море, однако, заплывать отец не любил, предпочитал плескаться рядом с берегом.

Поплыли они с дочуркой вдоль побережья на городской пляж, на котором тьма-тьмущая отдыхающих. Хрущева признали и начали скандировать:

— Никита Сергеевич! Никита Сергеевич! К нам, к нам плывите!

Поплыли. И Никита Сергеевич почувствовал потребность с народом пообщаться. Заговорил и такую сердечную заботу проявил, что нарадоваться не мог на столь впечатлительное и отзывчивое сердце. Настроение поднялось, и пошли они с дочерью с пляжа, тепло взявшись за руки, столь счастливые, что пролетающие чайки притормаживали, дабы полюбоваться милой и сговорчивой парочкой. А отец нет-нет да и кидал на красивую умную дочь ласковые взгляды. Дочура почувствовала изменение в настроении бати и отважилась:

— Простил бы ты этих военных, пап, которые жалобщиков-то просмотрели. Наказания они, разумеется, заслужили, но не столь же сурового, как военный трибунал. Ты же знаешь, что трибунал обязательно настроится на желание главы государства и может подвести их к высшей мере. А у них у всех семьи, дети… Пожалел бы ты их, пап…

Хрущев остановился. А Рада продолжала:

— Ты же добрый, папуля! И знаем это теперь не только мы, но и весь мир. Такую реабилитацию невинных провел. И вдруг — военный трибунал по твоему же указанию.

— Хватит! — не выдержал Хрущев. — Считай, уговорила. Объяви от моего имени, пусть с каждого по лычке или по звездочке военной снимут и по выговору влепят.

Рада рассмеялась:

— Так-то оно так… Да по воинскому уставу за один проступок дважды не наказывают. Выбери наказанье одно.

— А ты что, и воинский устав изучила? — размяк отец.

— Изучить не изучила, а знакомилась обстоятельно.

— Коли так, будь по-твоему. Пусть понизят в звании. Объяви только построже, без улыбочки. А то в твоих устах наказание сможет благодарностью выглядеть.

Следует признать, что охрана дачи Хрущева в Ливадии, в отличие от охраны других правительственных особняков, обеспечивалась слабо. По периметру территория не охранялась совсем, охранялась только с моря около главного двухэтажного дома.

Ливадийская и пицундская дачи воздвигались и усовершенствовались в честь предполагаемого визита в СССР президента США Дуайта Эйзенхауэра, приезд которого был сорван запуском Пентагоном в наше воздушное пространство самолета-шпиона, управляемого кадровым американским разведчиком Пауэрсом.

Главной достопримечательностью ливадийской дачи был живописный и уютный окультуренный грот. Рассаженные вокруг него кактусы, агавы, положенные огромные валуны среди мелких морских камней создавали здесь своеобразную идиллию. В гроте было три помещения: маленькая кухня, комната отдыха с двумя кроватями, тумбочками, стульями и зеркалами и зал для переговоров. В нем лучше всего было находиться после спада жары, когда с моря тянул освежающий ветерок. На столе Хрущева имелись четыре разноцветные кнопки, нажатием которых он вызывал либо официанта, либо секретаря, либо начальника охраны и приказывал:

— Принесите нам по рюмочке коньяку.

Или:

— Закажите катер для морских прогулок.

На катере, кстати, тоже всегда имелись продукты питания, телевизионное и радийное обеспечение, медицинская аптечка. Обслуживал премьера тщательно подобранный экипаж.

В мою бытность на территории дачи неподалеку от грота сохранялся еще деревянный домик Сталина. Позже рядом с ним в виде шатра построили дворец с крышей и раздвижными стенами. В солнечную погоду стены раздвигались и освежали людей влажным морским йодистым воздухом, а в непогоду — сдвигались. При Брежневе этот дворец превратился в своеобразное место заседаний, где имелась кухня, зал с синхронным переводом, кабинет для главы государства.

Из-за скверной погоды Хрущевым было принято решение перелететь из Крыма на Кавказ, из Ливадии — в Пицунду.

Пицундская дача чем-то напоминала ливадийскую. В ней имелся такой же бассейн с подогревающейся морской водой. Стоило нажать кнопку, и сделанные из легкого алюминия стены бассейна раздвигались, открывая вид на море. Создавалось впечатление, что плывешь не в бассейне, а в самом что ни на есть открытом море, ибо по желанию можно было и волны образовать, и течение воды устроить. А назрела вдруг необходимость государственными делами заняться, рядом в плавающем буе встроен телефон: бери трубку и веди разговоры хоть с Вашингтоном.

В сумеречную погоду бассейны освещались мягким электрическим светом, напоминающим свет солнца из-под вуали облаков. А потянет к сказочности, поверни включатель — и морская вода начнет переливаться всеми цветами радуги, тут не только «каждый охотник желает знать, где сидит фазан», но и каждый «фазан» может знать, где плывет хозяин.

В Пицунде Никита Сергеевич по случаю и без случая продолжал на охрану гневаться. Ни с того ни с сего потребовал от начальника внешнего караула «убрать часовых, чтобы не мозолили глаза». А военный возьми да вспыли:

— Не выполню я этого. Ибо в таком случае я не могу ручаться за вашу безопасность.

— Что-о-о-о? Как вы смеете мне возражать? Доложите по командованию, я отстраняю вас от несения службы.

Начкара отстранили. Тот с горя напился чачи, присмотрел на пляже красивую утешительницу. Шепнул на ухо другу-сослуживцу, где его в случае чего искать, и исчез с глаз долой и от главного, и от непосредственного по службе начальства.

А Хрущев в то время расхаживал метра на два впереди прибывших из Москвы членов Политбюро, поучая их премудростям житья-бытья. И не просто поучал, но по ходу дела интересовался, как поучительный урок слушателями воспринимается. При этом выяснилось, что Косыгин все поучения прослушал, за что тут же получил такую взбучку, что на глазах его выступили слезы. Попутно досталось и заместителю начальника личной охраны В. И. Бунаеву.

Обычно Н. С. Хрущев прихватывал на прогулку миниатюрный радиоприемник «Соня». Так было и на сей раз. Но при разносе Косыгина Хрущев принялся жестикулировать руками и заметил, что Косыгин испуганно отшатывается. Поняв, в чем дело, Персек повесил «Соню» на дерево, еще немного для куражу погневался, походил взад-вперед и увидел, что приемника след простыл.

— Где приемник, Бунаев? — спросил он прикрепленного.

— У вас в руках был, Никита Сергеевич, — ответил подполковник.

— Был в руках, — передразнил Хрущев. — Был да сплыл. А вот куда, это я у вас хочу узнать. — И, круто повернувшись, зашагал от компании в сторону. Зашагал навсегда. Больше эти члены Политбюро с ним компании водить не станут.

До чего довел бы его гнев, судить не берусь, но на просеке появился полуглухой и веселый Клим Ворошилов.

— Голубчик! — радостно закричал обрадованный конармеец. — Куда ты запропал? Битый час ищу. Ты отдыхать приехал или работать?.. — И, насильно подхватив Персека за руку, поволок его к уютному гроту. К Хрущеву с Ворошиловым присоединился вначале А. И. Микоян, а позже компанию дополнили А. И. Аджубей, Л. Ф. Ильичев и В. И. Поляков.

Никита Сергеевич последнее время гневался не только на охрану и на соратников, но даже и на лично преданных ему друзей — Николая Викторовича Подгорного и Леонида Ильича Брежнева за то, что те позволяли себе в его присутствии курить. Курильщиков он не жаловал. Гневался с громом и молнией, с грозными окриками и даже с рукоприкладством. Подгорного, закурившего однажды при нем на Внуковском аэродроме, он с криками: «Пошел вон!» — грубо оттолкнул от себя.

А перед очередным чествованием космонавтов на Красной площади стрепетом кинулся на закурившего Брежнева, вместе с губами схватил у него сигарету с мундштуком и так рванул, что сначала раздался резкий щелчок брежневских губ, а затем щелчок кинутого на асфальт мундштука.

— Сколько раз нужно тебе говорить: не дыми мне в лицо! Сколько раз говорить?

Будущий Генсек на выходку Хрущева никак не среагировал, продолжал разговаривать с Шелепиным, будто ничего не случилось.