Сергей Красиков – Возле вождей (страница 57)
…В основном наш план основывался на следующих положениях.
Никогда не прекращать полемику против принципиальных и политических позиций китайцев. В то же время предлагаем организовать серию встреч по группам партий для углубленного изучения и лучшей формулировки задач, которые встают перед различными секторами нашего движения… Кроме того, если бы были определены задачи и политическая линия в каждом секторе, то, возможно, удалось бы отказаться от проведения международного совещания, если бы такой отказ оказался необходимым для того, чтобы избежать формального раскола…
На деле же проводится иная линия, и, по моему мнению, последствия этого не очень хороши…
Мы с определенным пессимизмом оцениваем перспективы нынешнего положения как в международном плане, так и в нашей стране. Положение стало хуже по сравнению с тем, что было два-три года назад…»
Пальмиро Тольятти уверяет коммунистов, что реакционные империалистические круги ведут себя все настойчивее, о чем свидетельствуют события во Вьетнаме, на Кипре. Ссылается на убийство президента США Джона Кеннеди, на Общий рынок, организованный в Западной Европе, на сильную экономическую конкуренцию США, противостоящую экономикам социалистических стран, и продолжает:
«Единство всех коммунистических сил в единых действиях. Надо, чтобы они стали выше идеологических разногласий, в борьбе против самых реакционных группировок, ибо сегодня только единство является неотложной необходимостью, и нельзя согласиться с тем, что из него могут быть исключены Китай и китайские коммунисты…
Нельзя демонстрировать только оптимистическую картину рабочего и коммунистического движения в западных странах. Наше развитие и наши силы еще не соответствуют в настоящее время тем задачам, которые перед нами стоят…
Каждая партия должна научиться действовать самостоятельно. Самостоятельность партии, решительными сторонниками чего мы являемся, это не только внутренняя потребность нашего движения, но и существенное условие нашего прогресса в нынешних условиях…
У значительной части коммунистов вызывает беспокойство факт возникновения столь острого спора между двумя странами, которые стали социалистическими в результате победы двух великих революций. Этот факт вызывает дискуссии по поводу самих принципов социализма, и нам приходится прилагать большие усилия, чтобы объяснить, каковы были исторические, политические, партийные и персональные обстоятельства, которые привели в настоящее время к возникновению ссоры и конфликта. (Имеется в виду конфликт во взаимоотношениях того времени между СССР и Китаем, между КПСС и КПК. — С. К.)
В Италии находятся зоны, населенные беднейшими крестьянами, среди которых китайская революция довольно популярна именно как крестьянская революция. Это обязывает партию обсуждать китайскую позицию на широких открытых собраниях.
На албанцев, наоборот, никто не обращает внимания, хотя у нас на юге имеются некоторые этнические группы, говорящие на албанском языке.
Помимо конфликта с китайцами в социалистическом мире имеются и другие проблемы, к которым нужно привлечь внимание.
Неправильно говорить о социалистических странах, в том числе и о Советском Союзе, будто бы там все всегда обстоит хорошо… Во всех странах возникают трудности, о которых необходимо говорить открыто.
Критика в адрес Сталина оставила довольно глубокие следы и, самое серьезное, — вызвала известный скептицизм, с которым даже близкие к нам круги эту критику воспринимают. Не разрешена проблема, как культ Сталина стал возможен. Объяснение его только значительными личными пороками Сталина находят явно недостаточным. Пытаются выяснить, каковы были политические ошибки, которые содействовали зарождению этого культа.
Проблемой, привлекшей наибольшее внимание, — это относится и к Советскому Союзу, и к другим социалистическим странам — является, однако, проблема преодоления режима ограничения и подавления демократических свобод, которые были введены Сталиным. Не во всех социалистических странах наблюдается в этом смысле одинаковое положение.
Создается общее впечатление медлительности и противоречия в деле возвращения к ленинским нормам, которые обеспечивали бы как внутри партии, так и вне ее большую свободу высказываний и дискуссий по вопросам культуры, искусства и политики. Нам трудно объяснить себе эту медлительность и это противодействие, в особенности учитывая современные условия…
Один факт, который нас беспокоит и который мы никак не можем в полной мере объяснить, — это проявление центробежной тенденции среди социалистических стран. В ней скрывается несомненная и серьезная опасность, которой, по нашему мнению, должны заняться советские товарищи. В этой тенденции, несомненно, есть элемент возрождающегося национализма…»
Памятной записке Пальмиро Тольятти предпослано следующее послесловие нового Генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Луиджи Лонго: «Публикуемая нами записка по проблемам международного рабочего и коммунистического движения и по вопросам его единства была закончена товарищем Тольятти за несколько часов до того, как его постигла роковая болезнь, которая унесла его навеки.
Этот документ предполагалось перепечатать на машинке, пока товарищ Тольятти съездит в «Артек», в международный пионерский лагерь. По возвращении он собирался еще раз посмотреть перепечатанный текст…
Мы полагаем, однако, что и без такого окончательного просмотра можно рассматривать оставленный нам текст как точное выражение его мыслей по поводу затронутых в нем вопросов. Руководство нашей партии с большим волнением ознакомилось с документом, подготовленным товарищем Тольятти, признало, что «в нем с величайшей ясностью изложена позиция нашей партии в отношении нынешней ситуации в международном коммунистическом движении», и считает его своим документом.
Поэтому мы публикуем памятную записку товарища Тольятти как точное выражение мнения нашей партии по проблемам международного рабочего и коммунистического движения, по вопросам его единства».
Таким образом, «Памятная записка Пальмиро Тольятти» была опубликована. Джинн из бутылки выпущен.
Первому секретарю ЦК КПСС, Председателю Совета Министров Н. С. Хрущеву оставалось пребывать на своих постах несколько недель. А что же касается его гнева, он был гневом обреченного.
Отдыхал Хрущев на даче, расположенной между Ливадией и Нижней Ореандой, которая была выстроена Сталиным для Ялтинской конференции, проводившейся в ливадийском дворце. Дворец царская семья построила здесь только потому, что в Крыму оказалось наибольшее число долгожителей. Царская диаспора собиралась жить долго.
Дом из белого песчаника хорошо сохранял прохладу. Но Хрущев большую часть времени предпочитал проводить под полотняным навесом на пляже, куда были перенесены и правительственные телефоны. Ночевал здесь же в деревянной будке, построенной чуть выше пляжа.
По решению Совета Министров члены Политбюро отдыхали два раза в году: Хрущев предпочитал первый раз отдыхать в апреле, дабы в кругу семьи отмечать день рожденья; а второй — в конце лета, когда шумные компании детей и студентов с моря убирались…
Пока ожидали правительственную делегацию из Москвы, случилось событие чрезвычайной важности: ночью на дачу скрытно пробралась супружеская пара и притаилась в заросшем колючками гроте. Им так уютно в гроте показалось, что они даже вздремнули на радостях и не услышали, как Хрущев прошел к морю на утренний моцион. Выкупался, полежал в шезлонге, отшлепал ладонями на животе «гопака». Поэт при том мысленно сочинил стихи:
Шарканье явно чужих ног охрана услышала лишь тогда, когда Хрущев возвращался с моря и в такт шагам напевал: «Гром победы раздавайся». Тут-то из грота и грянул гром настоящий. Сначала раздалось нечто похожее на шипенье, за шипеньем покатились камни, а за камнями с криком и плачем выкатилась незадачливая пара, оказавшаяся просителями.
— Отец родной, не прикажи казнить, прикажи миловать, — запричитала женщина. — К ногам твоим припадаем. — И при сем протягивала письмо.
Хрущев так оторопел от их внезапного появления, что, не поворачиваясь, дал задний ход и чуть не сбил охранника. Но охранник вовремя сориентировался и выступил вперед, прикрыв премьера своим телом.
— Что вас толкнуло так поступить? — рассерженно спросил непрошеных гостей насупившийся Хрущев.
— Квартиру пятый год не дают, — вставил слово мужчина. — Живем где попадя. В семье — двое детей.
— Здесь-то как оказались? — все больше суровел хозяин.
— Через забор перемахнули. Холодно в гроте. Сыро. Ночью даже костерок соорудили. Дыма в тумане не видно. Да сами в дыму едва не задохнулись.
— Возьмите у них письмо! — распорядился хозяин. — Квартиру вам дадут. Но методы обращения к правительству вы избрали глубоко неверные.
— Знаем, что неверные, — соглашались просители. — Отчаянье заставило. Правды ни от кого добиться не смогли, потому и обеспокоили вас, дорогой Никита Сергеевич. Извините великодушно.
При слове «дорогой» Никита Сергеевич круто повертел шеей, как бы отстраняясь и в то же время принимая ласковое поглаживание. Жалобщиков выдворили, а в охране начался настоящий переполох. Хрущев превратился в громовержца. Так содрогал землю, аж стонала она. Неожиданно превратившись в Угрюм-Бурчеева, он то и дело изрекал: