Сергей Красиков – Возле вождей (страница 20)

Сталин никогда не напивался. Вина потреблял в основном хорошие грузинские: киндзмараули, мукузани, хванчкару, цинандали.

Семен (имеется в виду С. М. Буденный) или Клим (К. Е. Ворошилов), перепившись, брали в руки баяны и либо пели, либо шли в пляс. Буденный бесподобно «цыганочку» откаблучивал, Микоян «лезгинку» на пуантах изображал. Но все его танцы были похожи один на другой: и русские, и кавказские, все они брали начало с «лезгинки». Я — «гопака» выдавал.

Знаете ли вы, молодой человек, что украинский «гопак» — это никакой не танец, а своеобразный вид единоборства. Приседаю я перед Сталиным, прыгаю, а сам мысленно как бы удары ему наношу. Так иногда хочется его отгопачить, удержу нет. Думаю, и Анастас те же чувства испытывал, решительно размахивая руками в «лезгинке»: считаю, отлезгинить Сталина хотел.

Разойдемся, бывало, дом ходуном ходит. В глазах вождя веселые искорки поблескивают. Любил мужские застолья восточный деспот. А песню прямо-таки обожал.

Среди певцов особо выделялся Клим. Так, бывало, затянет звук «у» в песне «Летят утки», думаю, от Волынской до Крыма утки долетят, гуси назад вернутся, а он все еще «ууу» гудком тянет. Сталин за это У Климом его называл.

Сам Верховный пел чисто поставленным голосом. Имея отличный слух, он в песне, как и в жизни, хотел быть лидером и вел за собой остальных.

На мужские посиделки часто приглашалась Светлана. Она прекрасно танцевала, вкусно готовила. Но со временем великовозрастная пьяная компания стала ей надоедать, и под различными предлогами она стала ее избегать.

На ближней двухэтажной даче второй этаж был почти необитаем. При нажиме включателя свет загорался одновременно во всем здании. Прямо на дачу была подведена одноколейная ветка метро, но мы ни разу на метро к даче не приезжали.

Здесь, как и во всех других дачах, имелись радиолы и большие коллекции пластинок с русскими, украинскими, грузинскими народными песнями, пластинками оперной и балетной музыки.

Устанем, рассядемся и под пластинки подтягиваем. Получалось вроде слаженно. Сам вождь проникновенно «Сулико» исполнял, но пел всегда с глубокой грустью и печалью. Любил, выходит, Надежду Сергеевну, да несчастье разлучило.

— Никита Сергеевич, — встревал я. — Вы же одно время утверждали, что Иосиф Виссарионович чуть ли не собственноручно ее пристрелил.

Хрущев не любил, когда его перебивали напоминаниями про былые высказывания. Дергался всем телом и как бы оскаливался. Дернулся и на этот раз. Но сдержался.

— Много зла Сталин мне принес, — отвечал. — Ну я и распалился… По прошествии времени одумался вот и допустить такой мысли, что мог он собственноручно пристрелить жену в постели, вроде бы и не могу, и вроде бы допускаю.

В бешенстве Сталин мог что угодно натворить. А Надя-то не только ему возразила, но еще и с вечера ушла. Он її озверел. И мог совершить немыслимое. А позже одуматься.

По сходству характера его очень многое роднило с Грозным. Как и Грозный, вождь мог в бешенстве совершить злодеяние, а потом всю жизнь каяться.

— Но мог — это не значит, что совершил, — бурчал я.

— Многое-то вы, сегодняшние молодые, знаете, — сердился Хрущев. — Отцов перебивать не стесняетесь… — И уходил обиженным.

Имеются и другие свидетельства описаний сталинских мальчишников.

«В начале 50-х годов в 12 часов ночи меня неожиданно приглашает на Ближнюю дачу сам И. В. Сталин, — вспоминал Л. Ф. Ильичев.

Приезжаю. На даче кроме Сталина находятся Маленков, Хрущев, Берия. Уже все сидят за накрытым столом, ужинают. Пригласили меня. Спросили, что буду пить, налили хванчкары. А я ужасно голоден, времени второй час ночи, я поднимаю тост за Сталина. Пьют все до дна. А я отпил половину и чувствую — задыхаюсь. Ставлю фужер, а Берия говорит:

— За товарища Сталина надо до дна пить.

Я что-то говорю про усталость, а Берия трагическим голосом просит:

— Товарищ Сталин, разрешите я допью его бокал за ваше здоровье.

Я, конечно, понял что к чему. Схватился за фужер и говорю:

— За товарища Сталина я сам допью. — Предлагаю новую здравицу за товарища Сталина и допиваю содержимое. Сажусь за стол и вижу — мне снова до краев наполняют фужер. И кто-то из лизоблюдов, не помню кто, предлагает тост за Берия.

Сталин спрашивает:

— А почему товарищ Ильичев за Берия не пьет? Обиделся или не в ладах с органами государственной безопасности? Нэ может он, — обращаясь к соратникам, говорит Сталин. — Дайте, товарищ Ильичев, я допью ваш бокал за Лаврентия Павловича.

Я пью уже без здравицы и чувствую, как тепло растекается по всему телу, а тело становится тяжелым-претяжелым. Пили еще за кого-то и за что-то, но я уже припоминаю с трудом. Помню лишь, как рассказывал анекдоты, байки, воспоминания, и через несколько лет узнал, что после моего ухода Сталин спросил:

— Так кого назначим главным редактором «Правды»? Может, Ильичева?

— Пьет много, — говорит Берия. — Да и на язык невоздержан. Посолиднее бы надо человека. Поосновательнее…»

Рядом с залом заседаний Политбюро располагалась дверь, ведущая в маленькую квадратную спальню, с двумя окнами и тусклым освещением. В ней слева от входа стояла по-старинному высокая и широкая кровать с деревянными спинками и аккуратно застеленным покрывалом. Подушки постели были тщательно взбиты, положены одна на другую и покрыты крахмальной накидкой.

Против кровати — платяной шкаф с обычными простыми створками. Дверцы шкафа приоткрыты, внутри на две трети видны вешалки, треть отдана под полку для белья.

На вешалках в шкафу висели френч и шинель с погонами генералиссимуса, брюки с красными лампасами. Вещи ношеные и не раз чищенные. Здесь же находилось два темных мужских костюма, в которых ни на фото, ни в кино, ни в жизни Верховного не видели.

На полках аккуратными стопочками сложены нижние рубашки, кальсоны, черные, многократно стиранные носки. Внизу — две пары черных ботинок, чищенных гуталином и заметно поношенных.

У той же стены стоял еще и книжный шкаф, с книгами Ленина и советских писателей. В спальне светились такие же белые учрежденческие шторы. А перед ними во всей красе поблескивал лаком черный рояль.

Светлана Иосифовна заявляла, что не знает его происхождения, и мне непонятно, лукавила она или ненароком забыла о сем музыкальном инструменте. Старые служащие утверждали, что некогда он принадлежал А. А. Жданову. Андрей Александрович, будучи членом Политбюро, при наездах в Москву неоднократно играл на нем Сталину и его окружению. А после смерти Андрея Александровича рояль хранился у вождя как память о друге и на нем играли те, кто приглашался Верховным в гости. В этих случаях музыкальный инструмент торжественно переезжал в самую средину зала и под чуткими пальцами пианистов рассказывал о радостях и тщете жизни.

Мне рояль напомнил забытый эпизод. Летом 1951 года Светлана Иосифовна устраивала в Горках Ленинских торжества не то по случаю двадцатипятилетия, не то по другому подходящему поводу.

Командир подразделения Леонид Андреевич Степин неожиданно направляет меня в распоряжение заместителя коменданта Кремля генерал-майора Косынкина. Подхожу к административному зданию и вижу на улице черный рояль. Роялю на улице не удивляюсь. Отучили. Мало ли чудес в Кремле ежедневно происходит, потому и рояль на улице не в диковинку.

Захожу к генералу. Представляюсь.

Косынкин спрашивает:

— Рояль у входа в здание видели?

— Видел, — отвечаю.

— Прекрасно, — продолжает генерал. — С отделением солдат следует доставить инструмент в Горки Ленинские. Срочно переоденьтесь в спортивную форму. Возьмите сетки, волейбольные мячи и поезжайте. В одиннадцать часов надо быть на месте. Там есть спортивные площадки. Натяните сетку и играйте в волейбол. Или просто пасуйте мяч до конца торжества. Заодно и безопасность членов правительства и правительственных семей обеспечивайте. Но учтите. Если на рояле окажется хоть одна царапина, вам не сносить головы.

Я вскипел:

— Коли вы так дешево цените мою голову, сами и везите рояль. Машину даете необорудованную, времени на подготовку не предоставляете и запросто распоряжаетесь чужой головой.

Косынкин оторопел:

— Ты с кем говоришь?

— С вами, товарищ генерал.

От наглости подчиненного генерал не находил слов, но разумность моих доводов его охлаждала.

— Ладно! — отступил, снизошел он. — Я сказал чепуху. А ты на нее закусил удила. Размякни. И с инструментом обращайся повежливее. Не наш он, а… — и выразительно указал пальцем на потолок.

Убедительный жест подсказывал, что мне предстоит везти рояль если не Господа Небесного, то не иначе как господина земного.

Я поблагодарил начальника за поучение и выдержку, а он впоследствии никогда не напоминал мне о мальчишеской запальчивости.

Рояль доставили вовремя, но поставили не в помещение, а под кроны деревьев на скоросколоченный деревянный помост.

О, как пел он под волшебными пальцами Эмиля Григорьевича Гилельса. В какие выси возносил, какими нирванами окутывал. Мы совершенно забыли о приказе командира пасовать мяч и застыли на лужайке в самых невероятных позах. Кажется, даже Пахра притихла и птицы по деревьям порхать перестали, свесив вниз любопытные головки, они смотрели туда, откуда льется очаровательная мелодия, столь необычная для их слуха.

По словам личного секретаря Сталина Бориса Бажанова, Иосиф Виссарионович некогда жил на даче в Ленинских Горках, вытеснив оттуда Надежду Константиновну Крупскую. В одном из помещений этой дачи был кинозал, в другом стояла пианола. Еще одна пианола находилась на квартире Сталина в Кремле.