Сергей Ковалев – По заросшим тропинкам нашей истории. Часть 4 (страница 24)
Среди учёных относительно значения этого названия единства до сих пор так и нет. Одни, ссылаясь на того же Абу-ль-Гази, который пишет о неких землях «Абир» и «Сабир» рядом «со страной кыргызов», считают, что он просто отделил друг от друга две части татарского слова «абил-сабил», означающее «безлюдье»[537]. Другие тоже берут за основу своих рассуждений татарский язык, но выводят это название из слова «себер(у)», то есть «позёмка», «метель»[538]. Третьи ищут его происхождение в башкирском языке, в котором «сибэр» или «чибэр» означает «красивый»[539]. Так что версий много.
«Знаменитый историк Сибири»[540] Миллер, о котором я уже упоминал, – «крупный новатор в области исторической техники, человек с большим запасом здравого смысла и наблюдательности, добросовестный исследователь и выдающийся учёный»[541] – высказал в своё время предположение о том, что этот термин русские узнали от своих соседей пермяков или зырян[542]/коми, причём задолго до похода Ермака. Во всяком случае, впервые наши летописи упоминают данное название в 1407 году, отмечая, что татарский хан Тохтамыш – тот самый, от которого так стремительно убегал в 1382 году из Москвы князь Дмитрий Донской[543] – был «убит в Сибирской земле /…/»[544]. Первоначально же Сибирью наши предки именовали территории только до Урала[545], поскольку за «Камнем» земли были им практически неведомы – край Земли. Постепенно, однако, это географическое понятие расширялось, сначала было распространено на нижнее, заполярное, течение Оби, потом на одно из ханств, на которые распалось государство Батыя, и в конце концов добралось до Тихого океана, да так в этом смысле и употребляется до сих пор.
Ранняя история Сибирского ханства – назовём его этим, «русским», именем – окутана туманом. Известно лишь, что издревле землями по берегам Иртыша, а также его левого притока Тобола и правого – Та́ры правили то ли татарские князья, то ли ногайские[546] ханы[547]. Где-то в 1220 году эти края завоёвывает Чингисхан, но их правителя, некоего Тайбугу[548], он решает не менять и, после принятия тем клятвы верности, разрешает правление продолжить. Тайбуга вскоре строит себе столицу и называет её в честь своего благодетеля Чинкидином[549] или, в русифицированном варианте, Чимги́[550] (сейчас на этом месте располагается Тюмень[551]).
Правление потомков Тайбуги происходило с переменным успехом: кто-то справлялся с ним без особых проблем, кого-то свергали, да ещё и убивали. Один из ханов, Мухаммед или Махмет, решает переехать в новую столицу и делает ею уже существующее поселение Иске́ Ур, стоящее на возвышенности на восточном берегу Иртыша. Иске Ур означает «старый въезд». С годами это название превратится в Иске́р[552], а потом и вовсе переделается русскими в «царствующий град Сибирь»[553], отчего они и станут именовать данное государство Сибирским ханством. (До наших дней Искер не сохранился, осталось лишь древнее городище, лежащее примерно в шестнадцати километрах от Тобольска вверх по Иртышу[554].) Кстати говоря, если посмотреть на карту выше, то легко можно увидеть, что центр этого ханства находился не на таком уж и севере, как можно было бы подумать, услышав слово «Сибирь».
В целом жило оно с нашими князьями в мире, хотя, естественно, взаимные приграничные набеги то и дело случались. Ко времени нападения Ермака Сибирское ханство представляло собой вполне оформившееся государство, пусть и на более низком уровне общественного развития по сравнению с московским царством. Фактически оно даже было независимым, поскольку его руководитель хан Кучум от выплаты дани Ивану Грозному, если вы помните, отказался. Границы его, как видите, достаточно размыты – недаром они нанесены на карте либо пунктиром, либо неопределённой линией. На севере самоедь/ненцы, остяки/ханты да и вогулы/манси входят в его состав весьма условно: они если и платят хану дань, то лишь те, до кого его люди смогли добраться. На юге живут могущественные ногайцы, и здесь речь уже идёт о винегрете из дружбы и соперничества, ну а на западе и вовсе зловеще нависает Московия, только что подчинившая себе Казанское ханство и явно не простившая убийство своего посла.
Кучум свергает своего соперника Едигера в 1563 году[555]. По местным понятиям, он вполне достоин этого титула. Новый хан не просто чингизид в тринадцатом поколении. Он представитель так называемого «золотого рода» – потомков его четырёх сыновей (Джучи, Чагадая, Угедея и Толуя), которые только и могут претендовать на то, чтобы их называли ханами[556]. Ведь его предок был пятым сыном Джучи[557]. Наконец, Кучум – внук хана Ибака, который правил Сибирским ханством в конце XV века и был свергнут предками Едигера[558].
К моменту захвата власти новому хану исполнилось, по-видимому, 27 лет[559] – возраст по тем временам вполне зрелый. Он был казахом[560], известно имя не только его отца (Муртаза[561]), но и матери (Сылы́-Ханы́м[562]). Главным делом его почти двадцатилетнего правления, несомненно, является внедрение в ханстве ислама как государственной религии. Ислам, естественно, был известен в этих местах и раньше, но Кучум поставил дело, так сказать, на официальную основу. Его мусульманское имя, кстати говоря, звучало как Кучум Мухаммед Бахадур-хан[563]. Он обращается за помощью к своему отцу, а также к могущественному бухарскому хану Абдулле II[564]. Первого он просит направить к нему войско, а второго – знатоков Корана. Но почему к Абдулле? Ну, во-первых, потому, что тот Кучуму родственник: оба ведут свой род от того же Шибана[565]. Так что ранее два правителя вместе сражались с Казахской ордой[566], потом бухарский хан оказал знатному сибирцу «родственную» помощь при захвате власти[567], и вот теперь содействует в распространении «истинной веры». Во-вторых, первичному проникновению ислама в Сибирское ханство содействовали именно бухарцы[568]: через этот город проходили их торговые пути, здесь они имели свои постоялые дворы – караван-сараи, здесь они, естественно, и молились. А как молиться без священнослужителя-муллы? Вот за купцами они и потянулись. Так что обращение Кучума по этому поводу к Абдулле Второму было вполне естественным. Что же касается дополнительной военной помощи от папы, то она понадобилась, потому что ни в одной стране ни одна новая религия мирно не приживается – вспомните, как жестоко князь Владимир крестил Киев.
В общем, с исламом всё пошло не так уж и гладко. Бухарцы, а также ещё приглашённые Кучумом казанцы увлеклись внешней стороной, сделали, в частности, излишний упор на обрезании, люди категорически не понимали, зачем им нужна эта болезненная процедура, повсюду то тут, то там начали вспыхивать бунты, дело доходило до убийств и самоубийств, и в результате данный процесс завершить не удалось не только тогда, но и до наших дней. А вот недовольство в своём государстве хан посеял существенное, и при походе Ермака это ему горько аукнется.
Придя к власти, Кучум, кстати говоря, долгое время в контакт с Москвой не вступает. Лишь через шесть лет, получив от Ивана Грозного грамоту с упрёками, – мол, предшественник твой был нам послушен и дань-ясак платил, а ты нет[569], – он пишет ему первое письмо, но как равный к равному[570]: «Аллаху акбар. Вольный человек Кучум-хан – великому князю белому царю. Известно всем справедливое правило: народы воюют, а не если не воюют, так мирятся. С нашим отцом твой отец в добром мире жил, купцы наши через границу ходили, потому что земли твои рядом; народы наши тоже жили в мире, зла между ними не было, а ныне, в наше с тобой время между простолюдинами спокойствия нет. Не посылал я к тебе грамоты, потому что война у меня была, и недругов я своих побил; если захочешь нынче мира, то будем жить в мире, а пожелаешь воевать, то будем воевать»[571]. Не думаю, что царю такой подход понравился, но, как бы то ни было, где-то через три года хан всё же приносит Ивану Грозному традиционную для сибирцев присягу, которая называлась у них шарт-наме́, а у русских – шерть[572] (в то время в отношении этих народов у нас в ходу был даже глагол «шертовать», то есть «давать клятву верности»). Её церемония была разной: одни – остяки/ханты – ели при этом хлеб с ножа или с сабли, другие – енисейские кыргызы[573] – всыпали в чашу с напитком порошок меди или золота и выпивали её (в случае с русскими таким напитком могло быть вино)[574]. Я же не удивлюсь, если в случае с Кучумом использовался Коран. Эта присяга-шерть стала для него роковой. Иван Грозный посчитал, что новый хан признал его своим полным повелителем, и последующей «измены» не простил. А ведь в отличие от наших великих князей и царей, сибирцы понимали шерть не как абсолютное подчинение, а как своеобразный договор с взаимными правами и обязанностями. Так что если «партнёр» своих обязательств, по их мнению, не выполнял, то от неё можно было с чистой совестью отказаться. Мы ещё встретимся с таким отношением к шерти в ходе моего рассказа.
Но пришло время рассказать о Ермаке Тимофеевиче. Вы, видимо, уже обратили внимание на то, что я называю его несколько по-иному – Ермолаем Тимофеевым. Потому что Ермак – это скорее кличка, имя, уменьшительное от Ермолая[575]. У казаков были приняты такие обращения: среди коллег нашего героя можно, например, встретить Ивана Кольцо, Ивана Грозу, Богдана Брягу (или Брязгу, то есть Болтуна) и т. д. Употребление клички вместо имени, отсутствие отчества, довольно смутные отрывочные сведения о начальном периоде жизни (неизвестна даже дата его рождения) свидетельствуют о том, что Ермак, по-видимому, был человеком простым. Его портрета не сохранилось, хотя летописи пишут о том, что был он среднего роста, коренаст, широк в плечах, имел чёрные слегка вьющиеся волосы, приятную внешность и острый взгляд[576]. А кого называли тогда казаками?