Сергей Ковалев – Котт в сапогах. Конкистадор (страница 36)
Не встретив больше ни души, мы добрались до приземистого куба тюрьмы, Жак долго возился с отмычками, потом вдруг тихо, выругался и толкнул дверь.
— Не заперто!
— Этого следовало ожидать,— проворчал я, раздумывая: а так ли уж нужен мне был нор?
Впрочем, оказалось, все-таки нужен. Двери камер были заперты, и — удивительно — на вполне современные замки. Сам бы я с такими не справился.
— Коллет! — тихо позвал я.— Николас!
Дозваться короля я даже не стал пробовать — если Андрэ спал, то его мог разбудить разве что выстрел из пушки прямо над ухом. А вот Коллет обладала прямо-таки кошачьим слухом.
— Конрад? Ты пришел?
— Ты разве сомневалась?
— Нет, но я боялась, что с тобой что-нибудь случится...
— Ну я все-таки не ребенок... Жак, чего стоишь? Открывай!
— Конечно, не ребенок. Но ты кот. И иногда забываешь об этом... — Выйдя из камеры, Коллет опустилась на колени и обняла меня: — Конрад! Больше никогда не послушаю тебя! Что мне только в голову не приходило за этот день!
— Это очень трогательно,— раздался из-за соседней двери унылый голос.— Но не могли бы вы уже выпустить меня и его величество? Здесь, видите ли, клопы...
Через несколько минут наш отряд вновь был в полном составе.
— Ну как, тебе удалось найти проводника?
— Э-э-э, видишь ли, Николас...
— Удалось, удалось,— раздался из камеры напротив в знакомый голос.— Конрад, дружище, выпусти и меня, что ли.
— Боливар? А ты что... Ах да! — вспомнил я.— Тебя же предал этот мальчишка, с которым ты разговаривал! Я хотел тебя предупредить, но опоздал — ты уже уехал.
— Надеюсь, мерзавец еще попадет мне в руки! — прорычал индеец.— Четыре ящика новеньких мушкетов! Целое состояние!
— Мне неприятно говорить это, но ты и сам виноват. Не следует недооценивать людей.
— Да знаю я,— махнул рукой Боливар.— Ладно, реку событий вспять не повернешь. Значит, ты говоришь, вам нужно в Нехренаско-дель-Пупо?
— Да, в те места. Возьмешься?
— А что мне остается делать? Деньги я потерял, из города нужно на время скрыться... Берусь.
— Отлично! — Я направился к выходу.
— Погоди-ка,— остановил Жака индеец.— Дай мне на минутку твои отмычки.
— Ты чего задумал?
— Небольшой сюрприз для коменданта,— усмехнулся Боливар, отпирая одну за другой двери камер,
— Бесполезно, друг мой,— прокомментировал я, направляясь к выходу.— В этом сонном царстве даже открытая дверь камеры не соблазнит их совершить побег.
— Пожар! — неожиданно завопил Боливар.— Горим! Тюрьма горит! Спасайтесь!
— О... нет...
Спас меня Андрэ. Как всегда, в опасной ситуации в нем проснулась обычно крепко спящая сообразительность. Увидев обезумевшую толпу, несущуюся к выходу, он подхватил меня, Коллет и Николаса на руки и нырнул в боковой проход. Часть беглецов устремилась за нами, но гигант мгновенно развил скорость хорошей скаковой лошади. Проход вывел не на улицу, а к лестнице, ведущей куда-то на верх. Не раздумывая ни мгновения, Андрэ поскакал вверх, перепрыгивая через ступеньки. Заключенные немного отстали, но, подгоняемые воплями «Пожар! Горим!», тоже довольно резво карабкались следом.
— Это же кабинет коменданта! — громко крикнула Коллет, указывая на одну из дверей.— Андрэ, давай туда!
Его величество одним ударом венценосной ноги высадил дверь и влетел в пустой кабинет.
— Отпусти-ка меня,— скомандовала ведьма.
— Что мы здесь забыли? — Я выглянул в окно. Заключенные носились по тюремному двору как обезумевшие мухи. Кое-где и в самом деле вспыхнул огонь.— Андрэ, держи дверь. Коллет?
— Сейчас... — Девушка прошлась вдоль шкафов, водя перед собой руками. — Я не собираюсь оставлять коменданту наши вещи и деньги... Ага! Вот!
Как я уже говорил, за последнее время Коллет очень продвинулась в магии, в том числе — в искусстве метания молний. На этот раз молния была совсем маленькая, можно даже сказать — камерная. Она лишь разнесла в щепки шкаф и выломала дверцу спрятанного за ним сейфа. Ну и еще занялись портьеры. Николас первым бросился к пролому и прижал к груди свои пистолеты. Его длинное печальное лицо исказила пугающая гримаса счастья.
— Так... это вот наш кошель, так... — пробормотала Коллет, с хозяйским видом шуруя во внутренностях сейфа.— А это что? Расписки? В огонь! Ростовщичество — грех! А это... так, гм...
— Коллет,— попытался я урезонить девушку.— Мы не грабители!
— Это не грабеж! Это... мм… это компенсация! козел меня всю облапал, когда обыскивал! Аж камзол слюной перепачкал! Если бы не твоя просьба, я бы его в тот момент и поджарила, а так пришлось сдерживаться. Это ужасно сказалось на моей самооценке, так что теперь я нуждаюсь в положительных эмоциях, чтобы ее поднять... О! Алмазы! То,что нужно бедной девушке для поднятия самооценки!
— Ну все, все, уходим! — Живо разгорающиеся портьеры здорово тревожили меня. Во дворе к заключенным присоединились стражники. Так же бестолково мечущиеся. Некоторые — в исподнем. Где-то в глубине здания Боливар продолжал издавать свои апокалипсические вопли. В правом крыле тюрьмы что-то гулко ухнуло. — Коллет, надо бежать! Не хватало еще сгореть во время грабежа! Семь поколений благородных предков не простят мне такого позора!
— Ладно, ладно, только ради твоих предков! — Коллет с сожалением посмотрела на раздувшуюся сумку, в которую больше ничего не помещалось.— Эх, столько добра пропадает!
Андрэ распахнул дверь, но лестницу уже охватил огонь. Николас вскарабкался на подоконник.
— Здесь всего второй этаж! Прыгайте за мной!
Коллет ловко скользнула следом, для меня второй этаж вообще ничего не значил, следом тяжело рухнул Андрэ, вызван маленькое землетрясение.
— А, вот и вы! — жизнерадостно воскликнул Боливар, появляясь откуда-то из темноты.— А я уж начал беспокоиться.
В руках индеец сжимал армейский палаш, из-за спины выглядывало дуло мушкета.
В глубине здания вновь что-то ухнуло, на этот раз стена не выдержала и обвалилась, выпуская наружу клубы кисло пахнущего белого дыма.
— Это... это...
— Это пороховые бочки рванули,— договорил за меня Боливар.— Я раздал заключенным — которые не поддались панике — оружие. А потом подпалил арсенал.
— Кажется, мы ввязались в революцию,— вздохнул Николас.— Если мы попадемся, нас повесят как государственных преступников. А Испания обвинит Гремзольд в происках против ее американских колоний и объявит войну. Так что даже если мы как-то выкрутимся и вернемся, Анне придется нас повесить, потому что войну с Испанией ей не осилить.
— Перестань,— ухмыльнулся Боливар.— Ты просто совсем не знаешь эту страну. Здесь каждый месяц революция. Город с неделю бунтует, а потом на три недели погружается в сон — до какого-нибудь нового восстания. Мы сейчас уйдем в джунгли, а когда вернемся, о вас уже давно все забудут.
Вооруженные повстанцы между тем отловили и е вязали стражников — справедливости ради надо отметить, что те особо и не сопротивлялись,— и отправились в центр города. Видимо, брать власть в свои руки.
— Эх, будь я лет на десять помоложё, — завистливо вздохнул Боливар, провожая их взглядом.— Но в моем возрасте заниматься политикой просто неприлично.
— Очень хорошо, — буркнул я.— Мы, конечно, за справедливость и все такое, Я так вообще испанцев недолюбливаю — слишком они заносчивые! Но сейчас мне ну совсем не до революций. Пошли, Иголка там, наверное, извелась вся...
— Даму заставлять ждать нельзя,— серьезно закивал головой Боливар.— Э-э-э, я разве что-то смешное сказал?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
Я всегда считал, что путешественники, описывая свои приключения, привирают в обязательном порядке — кто-то больше, кто-то меньше. Ну согласитесь, как можно серьезно относиться к рассказам о людях с песьими головами или странах, где солнце и с светит по нескольку месяцев? Обычно в таких воспоминаниях авторы преувеличивают выпавшие на их долю испытания. Но есть категория описаний, в которых трудности не преувеличены, а сильно преуменьшены. Ибо язык человеческий недостаточно богат, чтобы отразить реальность, когда речь идет о путешествии через джунгли.
Джунгли оказались адом пострашнее даже, чем я ожидал, основываясь на книгах. То ли у конкистадоров, бравшихся за перо, не хватило таланта описать эти места достоверно, то ли они справедливо решили, что им все равно никто не поверит, но даже самые кошмарные описания переходов через этот взбесившийся огород страдали явным преуменьшением. Впрочем, возможно, все дело было в моих обостренных кошачьих чувствах. Больше всего, разумеется, страдало обоняние. Уж не знаю, почему так, но большая часть цветов здесь — о, надо признать вполне великолепных внешне! — пахла просто ужасно. В лучшем случае как выгребная яма, в худшем — как долго лежавший на солнце кусок мяса. Увы, если людям достаточно было не подходить к таким цветам слишком близко, я чуял убийственный «аромат» за несколько миль. Впрочем, и остальные растения словно соревновались между собой в насыщенности издаваемого запаха. Примерно на третий день пути мой нос безбожно распух и отзывался на любой новый запах как на укол иголкой, а глаза постоянно слезились.