Сергей Котов – Поэма «Узы» (страница 2)
Она носит траурное покрывало из черных пашен, не давших всходов,
Из рек, что текут вспять, унося не жизнь, а лишь тину.
Её шаль – туман над болотами, её слёзы – утренние росы на полыни.
Она сидит у порога своего опустевшего терема,
И гладит руками холодные камни фундамента,
И смотрит вдаль, на дорогу, откуда уже никто не вернется.
И мы с ней – одна боль, одна судьба.
Мы – её последние сыны, те, кто не сбежал, не отрекся,
Кто остался сторожить пепел, зная, что и сторожить-то уже нечего.
Наша сила ушла, как вода в песок.
Наша слава стала сказкой, которую шепчут старухи у огня, боясь, что и огонь тот потухнет.
Наше богатство – лишь горсть родной земли, зажатая в кулаке,
Чтобы не отдать и её.
Вот он – край.
Вот она – глубь, куда мы пали.
Дно бездны, откуда не видно света.
Здесь кончается одна жизнь.
Здесь умерла история.
Здесь замолчали все песни.
И в этой немой тишине,
Среди этого безглазого простора,
В горсти этого холодного пепла
И начало проклёвываться,
Как первый зелёный и хрупкий росток сквозь мерзлую землю,
Наше братство.
Не из изобилия, а из последнего глотка воды, которым делятся двое умирающих.
Не из славы, а из общего стыда.
Не из силы, а из общей, до костей пронимающей, немощи.
Это – отправная точка.
Отсюда, от этой черной ямы, мы и начинаем отсчёт.
И всякий раз, глядя друг на друга, мы видим не только лицо товарища,
Но и отражение той вдовьей земли в его глазах.
И это знание связывает нас узами крепче любой клятвы.
Узами общей потери, что стала общей основой.
Так где же точка отсчета? Где тот миг, когда поняли мы себя?
Не в пиршественном зале, где мёды пенились золотом в чашах.
Не на торжище шумном, где скрипели телеги, груженые всяким добром.
И даже не в светлом тереме, где мудрые старцы судили о вечном.
Нет.
Оглянитесь же взором своим вокруг – что видите?
Пустошь. Тьму. Пепелище.
Вот наш пиршественный зал – черное небо над головой, продырявленное чужими звездами.
Вот наше торжище – ветер, гоняющий по степи клочья пыли и кости.
Вот наш терем – холодная земля, что не дает тепла спине.
Мы подобны дубраве после страшной грозы,
Когда все могучие дубы повалены одним ударом,
И стоят лишь голые, обугленные столпы, указующие в небо,
Да мелкий кустарник, прижимающийся к земле в страхе.
И вот тогда,
Вот в эту самую пору,
Когда, казалось, сама надежда умерла, истлев в груди,
И будущее представлялось лишь продолжением этой ночи,
Мы, обожженные одним огнем, осиротевшие от одной потери,
Посмотрели друг на друга.
Не как прежде – с завистью к доспеху или с гордыней рода.
А увидели в глазах соседа то же самое, что горело в наших:
Боль вдовьей земли. Стыд поражения. И немой вопрос.
И тогда,
Без клятв громких, без обета, скрепленного кровью жертвенной,
Просто, как дышат, как протягивают руку, чтобы подняться с колен,
Подали мы друг другу руки.
Не для приветствия, а для того, чтобы ощутить: ты – не один.
Твоя пустота встречает такую же пустоту – и от этого рождается не новая пустота, а нечто.
«Вот в какое время, товарищи, подали мы руку на братство!»
Оно родилось не из избытка, а из последней крупицы.