Сергей Костин – Пако Аррайя. По ту сторону пруда – 2. Страстная неделя (страница 2)

Только текст, предназначенный мне, прочесть сможет не каждый. Он состоит из непонятных сочетаний букв, цифр и знаков препинания. Я скопировал его и открыл в другой программе на айфоне. Она тоже выглядит как стандартная любительская, но над ней мои продвинутые коллеги из Конторы хорошо поработали. Чужой человек ее и не запустит – она тут же слетит, как это бывает на яблочных девайсах. А мне – пожалуйста – послушно открылась.

Все подобные меры предосторожности всегда казались мне чрезмерными. Но не сегодня. Потому что текст сообщения, из соображений той же конспирации написанного на английском языке, был такой: «Атлет бежал в Англию. Помнит тебя по 1999 году. План Б. Э.».

Я ведь ждал, что земля уйдет у меня из-под ног. Что я могу провалиться по колено, по грудь, пусть даже по макушку. Но так? Хуже не могло быть ничего. Ну, хуже был бы план А. Он означал бы, что мой провал уже совершился и прямо отсюда, не заходя домой, я должен был укрыться на конспиративной квартире в Челси. И сидеть там пару месяцев, пока все не поутихнет и меня можно будет попытаться вывезти из страны с новой внешностью и новым паспортом через Канаду или Мексику.

Напиши Эсквайр, «Э.», как он подписывает сообщения, просто «Атлет», я бы еще повспоминал, кто это. Но мой предусмотрительный куратор в Конторе дал и две подсказки: Англия и 1999 год. Такое не забудешь: мы с моим другом Лешкой Кудиновым имели все шансы там и остаться – в той стране и в том году. А мне к тому же этот Атлет несомненно и однозначно спас жизнь.

Так что имя его мне вспоминать не надо – Володя Мохов. В сентябре 1999-го, накануне второй войны в Чечне, он работал в Лондоне под прикрытием «Аэрофлота» и был подключен к операции, которую мы проводили там с Кудиновым. На вопрос, что за человек такой-то или такой-то за человек, люди, как правило, отвечают банальностью. Типа «хороший парень». И я бы про Мохова так и сказал. Лишним культурным багажом не обременен, но неглупый и по-человечески симпатичный. Да и профессионал грамотный: толковый, не ленивый, смелый. В смысле, что смог рискнуть жизнью, хотя с начальством, насколько я помнил, спорить не любил. Однако в Конторе порядки же военные, не зря сотрудникам звания дают.

И вот, получается, хороший парень переметнулся. Как, почему – уже второй вопрос. Важно, что он теперь начнет сдавать с потрохами всех, кого знает. А меня ему тоже вспоминать не надо. Что ему известно? Конечно, доступа к моему оперативному досье в Лесу он иметь не мог, так что предоставить МИ–5 или ФБР, например, мои условия связи он не в состоянии. Да и тогда, в Лондоне, я выступал как Майкл, Миша. Однако – это быстро стало ясно – он знал, что я давно живу в Штатах. Не исключено даже, поскольку мы общались достаточно тесно, что в каком-то разговоре проскочил и Нью-Йорк, и то, что у меня турагентство. Я, разумеется, слежу, чтобы не сообщать о себе посторонним никаких подробностей. Но мы же при Мохове с Лешкой часто трепались, так что теперь трудно сказать, какие еще детали обо мне он мог запомнить. И он без труда узнает меня по фотографии.

Однако почему я решил, что он только сейчас начнет сдавать своих бывших коллег? Кто знает, возможно, он завербован уже давным-давно. Он мог передать все известные ему данные на меня много лет назад, и мое досье лежит сейчас в чьем-то сейфе в нью-йоркском офисе ФБР. И каждый мой шаг вносится в то же досье благодаря уличным видеокамерам, которыми утыкан весь Манхэттен, и благодаря содействию оператора мобильной связи, отслеживающего перемещения моего телефона. Не говоря уже о банковских выписках по операциям с моих кредитных карт, о пограничных службах разных стран и о спутниках, распознающих арендованную машину в любой части света. Если меня до сих пор не арестовали, это не значит, что меня не раскрыли. Вполне возможно, ФБР хочет сначала установить все мои связи, а потом взять с поличным на тайной операции. Но контрразведчики понимают, что теперь, когда «крот» по фамилии Мохов ушел на Запад, меня немедленно предупредят и тянуть с арестом уже не будет смысла. Меня могут взять прямо здесь, вон те два латиноса в дурацких цветастых бермудах – ведь только в кино агенты ФБР ходят в строгих костюмах с белой рубашкой и галстуком.

Компьютер сообщил, что оплаченное мной время истекает. Я поспешно залез в систему и очистил кеш-память, чтобы никто не смог посмотреть, на какие сайты я заходил. Потом сунул айфон в карман и вышел в солнечный апрельский день.

Я никогда не паникую. Тут нет моей личной заслуги или успешного прохождения специального тренинга. Это свойство нервной ткани, полученной мной по цепочке генов от своих родителей и предков. Хотя, возможно, что и моя приверженность множеству философских учений от Будды до Шопенгауэра воспитала во мне отстраненность, которая позволяет разуму работать в штатном режиме.

Первое обстоятельство. Если меня уже пасут, нельзя проявлять нервозность. У наружников из ФБР может быть конкретное указание немедленно задержать меня, если я замечу хвост. Более того, я не знаю, какими силами ведется наблюдение, и неизвестно, мыслимо ли вообще от него уйти. Засечь топтунов я могу и не выдавая себя. А если не делать резких движений, какое-то время после задержания можно поиграть в оскорбленную невинность. В конце концов, у ФБР не обязательно будут против меня неопровержимые улики.

Второе. План А вводится в действие, когда есть уверенность или по крайней мере очень серьезные подозрения, что меня сдали. Эсквайр же пишет о плане Б. Он предусматривает мой самостоятельный выезд из страны, не исключающий возвращения в нее. То есть мне предстоит придумать предлог, позволяющий оставить дом и работу на какое-то время, пока ситуация не прояснится. Однако до тех пор я должен быть вне досягаемости для ФБР. Теоретически можно переждать в Никарагуа, Венесуэле, Китае или другой стране, где выкрасть меня не удастся. Однако мне лучше всего окольными путями добраться до Москвы. Только на родине я буду в полной безопасности. Ужас в том, что, если ситуация не нормализуется, мне придется остаться там навсегда.

С сыном я не думаю, что мы потеряемся по жизни. Да и моя любимая теща Пэгги, мне кажется, от меня не откажется. А вот Джессика… Это ведь ее безоглядное доверие я предавал и предаю каждый день. Она с открытым сердцем приняла кубинского диссидента, захочет ли она принять русского шпиона? Человека, кто врал ей двадцать с лишним лет, который построил на лжи всю нашу совместную жизнь? Вопрос даже не в том, готова ли она в случае моего провала все бросить и приехать жить в Москву. Сможет ли она меня простить? Нет, такие мысли лучше гнать из головы!

Однако был вариант и похуже – американская тюрьма, возможно пожизненно. Конечно, если меня арестуют, главный вопрос снимается – Джессика узнает. И тогда семью я могу потерять с тем же успехом, только уже вместе со свободой. Так что на самом деле выбора у меня не было. Если такая возможность еще существовала, мне надо было срочно выбираться из страны.

От Центрального вокзала до нашего дома в Верхнем Ист-Сайде, на 86-й улице, пешком идти меньше часа. Столько же времени понадобилось мне, чтобы выработать план действий.

Самый важный на тот момент из наших клиентов сейчас отдыхал в Англии. Человека звали Спиридон Каппос. Это был греческий магнат лет сорока пяти, который получил в наследство целый торговый флот, плавающий под дюжиной флагов. Он еще в молодости влюбился в Нью-Йорк и поселился здесь, какими-то простыми для сильных мира сего путями получив американский паспорт, оставаясь гражданином Греции. Мы познакомились с ним по цепочке через старых клиентов лет пять назад, и теперь он хотя бы раз в году непременно отправлялся по составленному для него индивидуальному туру через наше агентство Departures Unlimited.

Спиридон – я с ним однажды даже сам ездил по Италии – был неуемным, почти одержимым меломаном. Он в молодости оканчивал дирижерский факультет в Берлинской консерватории, когда на него свалилось наследство – не только огромное состояние, но и связанная с ним ответственность. Однако музыка осталась страстью его жизни. Сейчас он поехал в Соединенное Королевство, чтобы – помимо ежевечерней оперы или филармонического концерта – посетить там все места, связанные с Пёрселлом, Генделем, «лондонским» Бахом (Иоганном Кристианом), маленьким Моцартом, Гайдном и с современными композиторами, часть из которых я даже не знаю по имени. С большим отрывом от настоящей страсти шла и некоторая слабость Спиридона, во всех прочих отношениях чрезвычайно прагматичного, даже циничного бизнесмена. Мы всегда заказываем билеты и отели на него и еще трех милейших девушек, чей состав – но не количество – меняется на каждой поездке. Скорее даже, гораздо чаще – просто мы сталкиваемся с данным фактом раз в год.

– Это не потому, что я любитель оргий, – сказал мне как-то неуемный грек. – Просто иначе невозможно. У всех эскортниц любимый фильм – «Красотка». Если ты берешь с собой в поездку одну девушку, на второй – на третий день у нее так или иначе появляются насчет тебя всякие мысли. Две девушки – еще хуже. Они становятся соперницами, каждая думает, что у другой уж точно что-то получается в желаемом направлении. А когда их три, ни одна ни на что не надеется и в нашей компании всегда царит полная гармония.