Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 30)

– Бог с ними, нянечка. Иди спать.

Алина выпроводила её и закрыла за ней дверь на ключ. Послушала, как та шаркающими шагами удалилась куда-то в глубину дома, и, подойдя к комоду, извлекла из него небольшой ковёр тёмно-горчичного цвета с узором, напоминающим не то арабскую вязь, не то какие-то таинственные письмена. Серж и Мари помогли ей расстелить его на полу.

Андрей достал из комода кальян, разжёг его и поставил в центр ковра. Потом стал быстро раздеваться и разделся догола. Сел в углу ковра.

Серж сделал всё то же самое и сел в другом углу, напротив него.

Алина и Мари ушли за ширму и через некоторое время вернулись из-за неё полностью обнажённые. Сели на ковёр – каждая в своём углу: Мари с Сержем по правую руку, Алина по правую руку с Андреем.

– Да благословит Великая Кварта наши мысли, очистит и соединит нас воедино, – спокойным голосом провозгласил Андрей, и все взялись за руки, образовав таким образом круг.

– Наши мысли едины, и мы суть одно, – так же спокойно добавил Серж.

– Единое в нас действует во имя общего блага, – продолжила Мари.

– Сотворённое в Едином чисто и истинно, – сказала Алина, и все расцепили руки.

Андрей взял трубку кальяна, вдохнул дым и, выдохнув, произнёс:

– Вижу себя в Кварте.

– Слышу себя в Кварте, – добавил Серж, взяв трубку у Андрея и выдохнув дым.

– Чувствую себя в Кварте, – продолжила Мари, взяв трубку у Сержа и выдохнув дым.

– Кварта живёт и мыслит во мне, – взяв трубку у Мари и выдохнув дым, сказала Алина.

– Великая тайна Кварты да обретёт энергию нашего действия, и так мысль настоящего станет явью будущего, – закончил Андрей и, поднявшись, убрал кальян с ковра на стол.

Алина и Мари встали на четвереньки, и Серж по очереди поимел их обоих. Минут через пять он сказал:

– Я всё, Андре, давай чашу.

Андрей снова полез в комод и достал оттуда серебристую чашу по типу горшка. На чаше тоже был узор, напоминающий не то арабскую вязь, не то какие-то таинственные письмена.

Серж взял чашу и слил в неё своё семя.

Алина и Мари легли на спину, широко расставив ноги. Андрей, как и Серж, по очереди поимел их обоих – сначала Алину, затем Мари. Когда же имел Мари, смотрел на Алину. Её взгляд был и страстным, и робким – и так Андрея рассердила эта её потаённая робость, что он вставил два пальца в её лоно, лишь бы как-то заставить закрыть глаза или отвести взгляд. И она, не выдержав, отвернулась.

Взяв чашу, Андрей, как и Серж, слил в неё своё семя. Потом налил туда вина и всё тщательно перемешал ложкой. Получившуюся жидкость из чаши разлил в два стакана и отдал их Алине и Мари. И они выпили её.

– А теперь спать, друзья мои, – устало изрёк он и лёг на массивную кованую кровать.

Серж и Мари оделись и ушли, Алина же, проводив их, погасила лампу и легла рядом с Андреем.

– Андрюша, давай залезем под одеяло, – ласково попросила она. – У нас ведь так холодно всегда бывает под утро.

Они забрались под одеяло, и Андрей тотчас заснул как младенец.

Ночью, во сне, появилось странное тревожное состояние: он вдруг замёрз, но не потому, что Алина перетянула одеяло на себя – замёрз изнутри. Открыв глаза, Андрей покосился в сторону Алины, и чуть не свалился на пол от ужаса. Ему показалось, что у неё нет… головы.

Вскочив с кровати и впопыхах напялив на себя свои вещи, он что есть духу рванулся к двери, но дверь была закрыта. Пошарив по карманам и найдя старинный ржавый ключ, попытался её открыть. Однако этот ключ не подошёл.

– Андрюш, ты куда? – послышался сонный голос Алины.

– Домой мне надо. Срочно.

– Ах, ну иди, душа моя.

– Дверь закрыта! Где ключ? – вскричал Андрей.

– С той стороны заперто, Андрюша. А ключ у нянечки. Но ты всё равно через дверь не выйдешь. Неужели не видишь, неужели не чувствуешь? Подожгли нас, горим мы. Зря ты давеча тех двух злодеев выгнал, обозлились они на нас, до смерти обозлились. Беги, спасайся, как можешь.

Только теперь он явственно почувствовал сильный запах гари, а в щелях дверного косяка увидел языки пламени. В панике осмотрелся, не зная, куда бежать и как спасаться. Стены комнаты исчезали на глазах, чернели и в черноте этой обращались в зловещую и бездонную пустоту. Пустота жадно пожирала всё вокруг – пол, потолок, мебель, вот уже и кровать с Алиной без головы почернела и растворилась в пустоте. Оставалось только окно и стол перед ним.

Андрей сорвал шторы, намотал на руку и, разбив окно, прыгнул со второго этажа в снег. В страхе оглядываясь, побежал прочь. Дом, объятый со всех сторон огнём, ярким жаром озарял дорогу, ведущую вниз, к деревне.

На дороге стояли лошади, запряжённые в сани, густо дышали паром – пар по краям их ноздрей вмиг сопливился, застывал, становился инеем. Возница, темнолицый мужичонка с зоркими, посаженными близко к переносице, совиными глазками, завидев Андрея, шумнул:

– Сюда бежи, барин! Ужо мы тебя вызволим!

Когда Андрей подбежал и сел в сани, мужичонка тронул поводья.

– Нооо, черти! Пшлии! Теперь уж ты, барин, не бойся, спасся. Но в тулупчик-то залезь, не то озябнешь.

Возле деревни сани остановились. Послышались пьяные голоса.

Это были те двое господ, которых Андрей вчера выгнал из дома.

– Ну что, брат? Погорел? – весело осведомился длинный, сутулый, с вытянутым лошадиным лицом, с рыжей взъерошенной шевелюрой и рыжей же куцей бородёнкой. – А я тебе говорил: с народа станется. Мою-то усадьбу в Яблонях спалили месяц назад. А какая усадьба была… Не знаешь, какую ещё подлость от этого проклятущего народа ждать. Теперь вот в гостинице в Воронове вынужден приживаться, но и там мужик волком смотрит. Это у вас здесь, в Лимоновке, тишь да гладь была до поры до времени, и то потому что глухомань, но вишь – и сюда тоже дошло. Двигайся, шельмец, чего разлёгся, как на пиру. Всё, пиры закончились!

Андрей подвинулся, и те оба влезли на сани.

– Ну, теперь мы с тобой, братец, и поквитаемся, – сказал губастый крепыш, с окладистой и пышной бородой. – В ближайшем леске. Эй, мужик, трогай!

– Слушлуюсь, барин, – пробормотал мужичонка и стеганул коней.

Невесть откуда подлетела ворона и села ему на плечо. Гаркнула во весь свой разинутый клюв истошно пять раз: «Каар! Ка-а-ар! Ка-а-ар! Ка-ар! Кааааар!».

Андрей бессильно зажмурился, пока в ушах не смокло это гулкое и страшное, выворачивающее душу наизнанку, карканье. А когда всё затихло, смахнул заиндевевшие слёзы, снова открыл глаза и как проснулся.

«Странно как», – подумал он. Рядом с ним, крепко держа его руки, сидели те двое, но без бород и точно помолодевшие. Ровно, еле-еле слышно гудел звук мотора, а в окна стеной бил проливной дождь.

С переднего сиденья на Андрея смотрела Маша.

– Очнулся? – её заплаканное лицо немного оживилось. – Потерпи, Андрюшка, мы скоро, потерпи!

За рулём машины был Серёга. Андрей сразу узнал его по чернявой до жирного блеска со смоляными кудряшками голове.

– Не тревожь его! – прикрикнул Серёга на Машу. – Ему молчать надо, я слышал, и не думать ни о чём. На разговоры и мысли силы тратятся тоже.

– Что со мной? – спросил Андрей, нащупав на своём животе что-то липкое. И тут же боль пронзила всё тело.

– Ничего, Андрюха, всё хорошо, – ответил кто-то словно бы откуда-то издалека.

– Кровь у него опять хлыщет, – добавил другой голос так тихо, что почти беззвучно.

– Холодно мне… – прошептал Андрей, и его глаза заволокло едким, непроглядным туманом.

Глава III

В сумрачном кисельно-голубом свете раннего осеннего утра его взгляд выхватил розовые яблоки на Светкиной пижаме, маленькие кремовые пуговицы (три из них были пришиты белыми нитками, две – чёрными), ярко-коричневого цвета родинку чуть ниже левой ключицы, дурацкий маникюр с неаккуратно нарисованными зайцами…

В рту ощущался сильный привкус горечи. А в уме промелькнуло: «Чёрт бы побрал эту Светку вместе с её лимонным пирогом!» Но Андрей на этот раз не спешил доверять себе: он отсёк эту мысль, как чужую, точно и не ему принадлежащую, а кому-то другому. Отчего-то он ясно осознавал свои мысли и хорошо всё помнил.

На память ему пришло лицо Светки, когда она резала лимоны для начинки – он давно заметил, что нож в её руке придавал лицу недоброе, опасное выражение. Ещё вспомнилось, как потом, вечером, она стояла перед зеркалом, хмурилась и ныла ему что-то про первые морщины…

Андрей усмехнулся про себя: в его уме будто бы жили двое, и были две памяти. Одна память – какая-то механическая, действующая на автомате, неживая, воспроизводящая образы всё равно что заезженная пластинка – всё то же самое, по кругу. Другая же была яркая, глубокая, дышащая свежестью, живая.

Они так отличались друг от друга, что Андрею не составляло труда отделять их от себя и, словно одежду, рассматривать, примерять и выбирать, что стоит надеть, а что лучше не надо.

«Сейчас я поверну голову, и у Светки не будет головы», – подумал он, на что одна его память ужаснулась, а другая лишь весело рассмеялась.

Андрей внимательно рассмотрел одно и другое, примерил и выбрал ту, что смеялась. Смеяться приятнее. А затем смело повернулся к Светке.

Её голова была на месте. Раскиданные по подушке светлые волосы, милое, симпатичное личико с чуть вздёрнутым носиком, полными юного очарования губками, длинными тёмными ресницами и выражением во всём тёплого сонного блаженства.

Он приподнялся и легонько поцеловал её ярко-коричневую родинку чуть ниже левой ключицы. Будить не хотел. Но Светка сразу проснулась.