Сергей Кольцов – Багровая параллель (страница 36)

— В наших частях СС служат добровольцы из всех стран Европы: Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и Швейцарии. Мы сражаемся не за Германию, а во имя торжества западной цивилизации.

Услышав в числе стран Швецию, я поначалу усомнился. Со шведами [187] нам приходилось иметь дело.

Пленный был примерно моим ровесником. Светловолосый, голубоглазый, атлетически сложенный, он походил на рыцаря из фильма «Александр Невский».

— Вся Европа противостоит большевизму, а Германия — ее авангард в этой священной борьбе.

На лице капитана заходили желваки, шрам побелел. Он повернулся к младшему лейтенанту:

— Спроси его, а как же эти благородные молодые люди из СС сжигают деревни вместе с людьми, убивают детей?

Лицо пленного немного дернулось, видимо, кончалось действие обезболивающего укола. Он заговорил, тяжело дыша, временами останавливаясь и кусая губы:

— Война на Востоке — это схватка между культурой и варварством. Ваш большевизм — это восточное варварство. То, что Америка и Англия вместе с вами, это временно. Это — страны западной цивилизации, они скоро выступят против вас. А до конца варварство можно уничтожить только вместе с его носителями.

— Спроси, кем он был до войны, — приказал капитан переводчику. Тот повторил вопрос по-немецки.

Уже морщась от боли, эсэсовец ответил, что учился в университете на историко-философском факультете. Последние слова он произносил уже с трудом.

Обмякшего пленного увели под руки два бойца из роты охраны. Какое-то время мы все трое молчали. Первым заговорил капитан. Его лицо продолжало подергиваться. Я знал, что у него в блокадном Ленинграде погибла вся семья — жена и двое детей.

— Видишь, младшой, с кем дело имеем. Мы для них «унтерменши», недочеловеки, от которых нужно освободить жизненное пространство. Вот они этим и занимаются. Последние лет семьсот как минимум, со времен крестоносцев.

Он тяжело посмотрел на нас с переводчиком, затем перевел взгляд куда-то вдаль.

— Я после прорыва блокады Ленинграда в поселке Вырица был. Это шестьдесят километров от города. Там детский лагерь смерти располагался. Из маленьких детишек кровь выкачивали для таких вот истинных арийцев. Штабеля маленьких замерзших трупов. — Он опять посмотрел мне прямо в глаза. — Знаешь, как войска СС переводятся? — Я отрицательно мотнул головой. — Шутцштафель, охранные отряды национал-социалистической партии, идеологические, так сказать, войска. А то у нас многие думают, что это просто отборные части вроде десантников или вашей бригады. Нет, брат. У них и задача была в сорок первом соответствующая. Это уже потом они на фронте воевать стали, после поражения под Москвой. И служат в СС только добровольцы, исповедующие расовую теорию. Что замолчал, о чем задумался, тезка? — вернул меня в действительность голос командира.

Я положил на стол фотографию:

— Знаете, Виктор Николаевич, как про них мне один человек сказал?

— Ну, говори.

— Вера у них есть, а вот благодати нет. А тот, кому они служат, и их погубить хочет.

— Мудрено сказано. Это кто, не поп ли так сказал? — с интересом спросил Леонов.

— Да, он самый.

— Где это ты с ним беседовал?

— Когда в немецком тылу, вернее, в финском, работали. Все просто, Виктор Николаевич. В июне сорок четвертого готовилась Тулоксинская десантная операция. В устье реки Тулоксы, в финском тылу, была высажена отдельная морская стрелковая бригада [188]. Ну а наша задача, сами знаете, это, как всегда, обеспечить высадку десанта. В общем, береговую батарею финнов надо было из строя вывести и сделать проходы в противодесантных минных заграждениях. Финны там очень плотно охраняли берег. Патрули с собаками чуть ли ни на каждом метре. Поэтому нас выбросили на парашютах в их тылу. Там нас встретили партизаны и по болотам за пять суток вывели к устью реки. Одним из двух партизан был этот батюшка. Батя его партизаны называли, как и вас, товарищ командир. Вообще-то он в отряде завхозом и поваром был. Оружие в руки не брал. Хотя у него за германскую два Георгиевских креста было. Болота, тропы — все знал великолепно. Ориентировался и карту читал не хуже нас с вами.

— Где же он этому так научился? — с интересом спросил Леонов.

— В Первую мировую в отряде капитана Леонтьева служил. Там ведь не только казаки были. Я вам рассказывал раньше про пластунов.

Мне самому вспомнился невысокий кряжистый дядька, лет под пятьдесят. Весь заросший рыжей бородой, он походил на лешего из русских сказок. Одет он был колоритно: в ветхий подрясник, из-под которого виднелись немецкие мелко-пятнистые брюки, обут в стоптанные финские сапоги. Чем-то неуловимо похож на Егора Иваныча Подкидышева.

Помню, как, прощаясь, он обнял и перекрестил каждого из нас. Отдельно что-то сказал Луису.

А у нас тогда все прошло как по маслу. И у меня первый раз в жизни мелькнула мысль: не по его ли молитвам? У нас ведь даже раненых в группе не было. И десантники тогда с ходу высадились и захватили плацдарм на берегу, несмотря на белые ночи.

О своих мыслях и догадках я, естественно, никому не говорил, а командиру сказал про другое.

— Еще каждому из нас батюшка вручил пару лаптей. Они нам тогда тоже здорово помогли.

— А это еще зачем? — с недоумением спросил Леонов.

— Лыко выделяет специфические вещества. Собака след человека в лаптях не берет. Да и след остается непонятно бесформенный. А сапоги мы тогда приторочили к рюкзакам, где было наше водолазное снаряжение. Это была наша последняя операция на Ладоге. После того наступления, составной частью которого и был оперативный десант, Финляндия вышла из войны. А нас отправили на Черное море.

— Ладно, тезка, давай, иди отдыхать, вроде все обговорили, — подводит итог командир.

Наш легкомоторный По-2 взлетел ночью с аэродрома под Вонсаном. Аэродром был удачно вписан в окружающие сопки. Защищенный даже от бомб крупного калибра, ангар для самолетов был спрятан в глубоком туннеле в глубине горы.

Подземный ангар имел два этажа. На нижнем находились мастерские, технические склады и жилье для младших авиаспециалистов. Верхний этаж занимала стоянка для самолетов. Отсюда через час после полуночи выкатился, а потом и взлетел наш ночной разведчик.

Сейчас мы идем берегом моря на юг. Вообще, Вонсан — большой приморский город и порт в юго-западной части Восточно-Корейского залива Японского моря. Сейчас Вонсан полностью разрушен американской авиацией, как и все корейские города. Железная дорога и шоссе связывают город со столицей, Пхеньяном, и оккупированным Сеулом.

Железная дорога и шоссе — это наш надежный линейный ориентир. Управляет самолетом опытный летчик. Он начинал еще в сорок втором в авиазвене ОМСБОН. Перелетать линию фронта ему приходилось и над горами, и над лесами, и над морем.

Самолет прошел над заливом, вдающимся в Корейский полуостров, около ста километров и, оказавшись над сушей, повернул на запад. Линия фронта осталась севернее, километрах в сорока от нас.

Еще минут через десять внизу стали видны железнодорожные пути. Луна, выглядывая из-за туч, помогает не сбиться с курса.

Пилот поворачивает самолет на север. Сейчас, даже если нас засекут вражеские наблюдатели, сразу могут и не сообразить, кто мы — свои или чужие? Хотя засечь юркий По-2 ночью практически невозможно. Как пошутил летчик перед полетом: «„Кукурузник“ настолько устарел, что намного опередил свое время». Это точно. Маленький фанерный самолет, идущий на малой высоте с малой скоростью, имеет минимальную отражающую поверхность. Он не виден на экране РЛС воздушной разведки. Вражеские ночные истребители с большой скоростью проносятся намного выше. Они даже увидеть сверху не смогут маленький камуфлированный тихоход. Знаю, что, пытаясь сбить По-2, уже разбились два «Сейбра», врезавшись в горы.

Когда мы еще шли над морем, над нами пронеслась пара «Сейбрджетов».

Вообще, наш работяга По-2 не столь уж и безобиден, как кажется. Это не только разведчик, не зря он в свое время наводил ужас на фашистов. С малой высоты он может класть бомбы в конкретный окоп, в конкретный офицерский блиндаж. Здесь, в Корее, кроме бомб, под крыльями биплана подвешивают эрэсы. В варианте ночного штурмовика «кукурузники» наводят ужас на натовцев.

В июне прошлого года звено По-2 ночью сожгло девять F-86 на авиабазе в Сувоне. Натовцев можно понять, когда в ночной тишине на тебя в упор обрушивается град реактивных снарядов. Американцы прозвали По-2 «Чарли, срывающий с кровати».

А вот летать на По-2 очень даже некомфортно. Особенно зимой, как сейчас. Я сижу на месте штурмана, мое лицо обдувает сильный морозный ветер. Мои глаза прикрывают летные очки. Одет я в теплый летный комбинезон. Сверху белый маскхалат. За спиной парашют. На ногах американские прыжковые ботинки — «коркораны». Они жестко фиксируют голеностопный сустав, что для меня сейчас крайне важно. На голове шапка-ушанка с завязанными под подбородком тесемками. Фал моего парашюта карабином пристегнут к самолету, и кажется, что он связывает меня, как пуповина новорожденного младенца с матерью. «Запаски» нет, прыгать буду с минимальной высоты.

На мгновение летчик поворачивается ко мне. Он что-то говорит, но из-за шума мотора я его не слышу. Понимаю только, что мы вышли на финишную прямую. Железная дорога осталась слева от нас. Справа и слева идет цепочка сопок, переходящая в горный хребет. Самолет сейчас идет между горами. Временами даже на уровне гор. От летчика требуется все его мастерство.