Сергей Кольгазе – Мир энергии "Параллель". Природа наносит удар (3 часть) (страница 9)
Он остановился, глядя на живой частокол из корней, вздыбившийся за последние сутки. Это было чудо. И кошмар. Он видел, как Лефана принесли в лазарет после того взрыва — бледного, с кровью из носа, с пульсом, скачущим как у загнанной птицы. Тогда Гимнаст, сам прикованный к койке, сжимал кулаки от бессилия. Он видел в юноше того самого пылкого новобранца, что рвется в бой, не ведая о настоящей цене сражений. Только ценой здесь была не кровь, а душа.
«Мы играем с огнем, которому нет имени, — проносилось в его голове. — Мы, как дети, нашедшие меч повелителя богов. И мы не знаем, как его удержать, не отрубив себе руки».
Он вздрогнул, почувствовав на себе чей-то взгляд. Из-за ствола старого дуба за ним наблюдала Элора. В руках она держала кружку, от которой поднимался легкий пар.
— Выпей, — она протянула кружку. — Отвар из корня вереска и медуницы. Успокаивает нервы и помогает костной ткани восстанавливаться.
Гимнаст взял кружку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука Элоры была удивительно теплой.
— Спасибо, — его голос прозвучал хрипло. Он сделал глоток. Горьковатый, древесный вкус разлился по рту, принося неожиданное умиротворение.
Она стояла рядом, молчаливая, как всегда. Но в ее молчании сейчас не было привычной отстраненности. Было участие.
— Ты беспокоишься о нем, — сказала она негромко. Это был не вопрос.
Гимнаст тяжело вздохнул, его плечи, обычно такие прямые, ссутулились на мгновение.
— Беспокоиться — значит предполагать, что ты можешь что-то изменить. Я.…я боюсь, Элора. Боюсь, что мы все в этой лодке, а у руля стоит парень, который сам не знает, куда плывет. И что под нами — не вода, а бездна. Он ведь совсем ещё недавно был юнцом, которого я помогал обучать азам энергии. Сейчас он, конечно, сильнее меня в разы, но всё же, разве он набрался мудрости за столь короткое время?
Он не планировал говорить это вслух. Эти мысли были его личным крестом, который он нес молча, как и подобало старому солдату. Но в тихом, ненавязчивом присутствии Элоры была какая-то странная безопасность.
Элора внимательно смотрела на него, и в ее глазах, обычно таких пронзительных и холодных, плескалось странное понимание.
— Страх — разумная реакция на безумие, происходящее вокруг, — произнесла она. — Но ты остаешься. И укрепляешь лагерь. И учишь других. Потому что, даже предвидя падение, настоящий воин до последнего будет делать все, чтобы его товарищи устояли.
Она сказала это без пафоса, просто констатируя факт. И в этих словах Гимнаст услышал не утешение, а признание. Признание его собственной, тихой битвы — битвы с отчаянием.
— А ты? — вдруг спросил он, поворачиваясь к ней. — Что заставляет тебя оставаться? Долг? Лефан?
Элора на мгновение задумалась, ее взгляд скользнул в сторону леса, где друиды совершали свои вечерние ритуалы.
— Когда-то я верила только в силу и порядок Гильдии. Потом я увидела, что этот порядок построен на лжи. Теперь... — она слегка пожала плечами, — теперь я верю в людей, которые, несмотря на страх и сомнения, продолжают делать то, что должны. Как Селена. Как Эрот. Как ты.
Она посмотрела на него снова, и в этот раз в уголках ее глаз дрогнули лучики едва заметных морщинок — подобие улыбки.
— И еще я верю, что горькие отвары иногда могут помочь не только телу, но и душе.
Гимнаст смотрел на нее, и вдруг тяжелый камень на душе сдвинулся. Он не стал легче. Но теперь его груз делили на двоих. Он снова сделал глоток горького отвара, и горечь эта показалась ему целебной.
— Спасибо, Элора, — на этот раз в его голосе прозвучала не просто благодарность за напиток, а нечто большее.
— Не за что, воин, — она кивнула и, развернувшись, растворилась в сгущающихся сумерках, оставив его одного с его тревогами, но с новым, крошечным огоньком тепла внутри, способным противостоять надвигающемуся холоду.
С тех пор как Баук покинул лагерь Лефана, он находился не в залах для переговоров, а в грязных придорожных тавернах и на пыльных чердаках домов, прилепившихся к подножию Цитадели Гильдии Света, где собирались герои Гильдии.
Величественный белый город на скале возвышался над ним, словно насмехаясь. Пройти в него официально — значило мгновенно оказаться в камере или на плахе. Его лицо, лицо бывшего злодея, а ныне «посла мятежников», было слишком хорошо известно.
Поэтому Баук работал в тени.
Сейчас он сидел в душной комнатушке над таверной «Поющий сверчок». Перед ним на грубом деревянном столе лежали три пергамента. Не официальные донесения, а записки, перехваченные, подкупленные или выуженные хитростью.
Первый пергамент был докладом патруля о «подозрительной активности друидов в окраинных лесах». Стандартная паранойя. Гильдия видела угрозу в каждой тени.
Второй — список поставок для гарнизона. Баук уже вычислил трех интендантов, которые завышали цифры и продавали излишки на черном рынке. Не враги государства, но слабое звено. На них можно было надавить.
Но самый ценный был третий пергамент. Его принесла женщина в потертом плаще, с лицом, испещренным шрамами не от клинков, а от тяжелой жизни. Ее звали Лира. Бывшая лазутчица Братства.
— Еще двое, — сипло проговорила она, кивая на пергамент. — Складские смотрители у Восточных ворот. Братство платит им за информацию о маршрутах патрулей и грузах. Они напуганы. Чувствуют, что ветер меняется.
Баук кивнул, его худое, аскетичное лицо оставалось невозмутимым. Переманить этих людей было рискованно, но он действовал безошибочно. Он не предлагал им золота или идеалов. Он предлагал им то, чего они боялись больше всего — неизвестность. Он раскрывал им «грязные» секреты их командиров, показывая, что их собственная гильдия прогнила. А потом говорил о Лефане. Не как о мятежнике, а как о «новом факторе». О том, кто может стать либо их палачом, если они останутся с Братством, либо... гарантом выживания, если перейдут на его сторону.
— Они боятся, что их раскроют и казнят, — сказала Лира.
— Скажи им, что единственный шанс избежать казни — это стать нашими глазами внутри, — холодно парировал Баук. — Их грех может стать их искуплением.
Лира мрачно хмыкнула:
— И ты веришь, что из таких, как они, выйдет толк?
— Из гнилого бревна не построишь дворец, — ответил Баук, складывая пергаменты. — Но из него можно вырезать клин, который расколет ворота.
Именно так он и работал. Он собирал не армию, а сеть. Сеть из страха, корысти и отчаяния. Он знал, что одинокий голос в Совете, даже если бы он нашелся, будет заглушен. Но хор шепота из коридоров власти, складов и караульных помещений... это уже сила.
Следующие несколько дней Баук потратил на то, что делал лучше всего — плел паутину. Его комната в «Поющем сверчке» превратилась в штаб теневых операций. Он был подобен пауку, чувствующему малейшую вибрацию на нитях своей сети.
Нить первая: Шантаж. Через Лиру он передал одному из скупщиков краденого гильдейского имущества тщательно подобранные сведения. Не угрозы, а просто… информацию. О его тайных счетах, о любовнице в соседнем квартале. На следующий день этот человек, бледный и потный, уже сам искал встречи, готовый предоставить любую информацию о передвижениях офицеров, которых он снабжал.
Нить вторая: Взаимовыгодное предательство. Двое перевербованных лазутчиков Братства, складские смотрители, получили от Баука неожиданный приказ. Не саботировать поставки, а наоборот — проявлять усердие. Но с одним условием: в каждую пятую партию провизии они должны были подмешивать безвредную горечь, портившую вкус. Жалобы солдат должны были создать репутацию некомпетентности начальнику снабжения, лояльному фракции «ястребов» в Совете. Баук методично расшатывал позиции врага, создавая ему проблемы из ничего.
Нить третья, самая тонкая: Слухи. Через служанок, через писцов, через городских глашатаев пополз шепот. Не о Лефане-мятежнике. А о Лефане-загадке. О том, как его сила исцелила друидов, как он спас цитадель от вторжения тварей Тьмы (здесь Баук щедро приукрасил реальность), и как теперь его преследует собственная Гильдия. История подавалась не как оправдание, а как трагическая несправедливость, вызывающая вопросы. «Почему мы воюем с тем, кто нас защищал?» — этот вопрос, как семя, был брошен в плодородную почву страха и неопределенности.
Вечером третьего дня в его комнате появилась новая фигура. Не шпион, а молодой гильдейский писец с испуганными глазами и дрожащими руками. Его звали Элиан.
— М-мне сказали, что вы… можете помочь, — пробормотал он.
Баук молча указал ему на стул. Он знал о Элиане все. Младший брат писца был в том самом отряде, что ушел с Лефаном из Цитадели. Семья скрывала это, живя в постоянном страхе разоблачения.
— Твой брат жив, — без предисловий сказал Баук. — И чувствует себя хорошо. Он в безопасности.
Элиан выдохнул, словно с него сняли мешок с камнями.
— Я… я не могу ничем рисковать, — прошептал он.
— Я и не прошу тебя рисковать, — голос Баука был спокоен, как поверхность глухого озера. — Я прошу тебя делать то, что ты делаешь каждый день. Переписывать приказы, протоколы заседаний. Просто… делай для меня еще одну копию. Для истории.
Это был не шантаж. Это была сделка. Элиан получал уверенность в безопасности брата и очистку совести — он «помогал» брату, а не предавал Гильдию. Баук получал доступ к самой сердцевине гильдейской бюрократической машины.