Сергей Карнаухов – Мы пришли за миром. Сильнее смерти. Документальная повесть. Первый сезон (февраль – март 2022 года) (страница 21)

А 25 февраля 2022 года Володя уже ехал на передовую. Теперь в его внешности все казалось выразительным, отражающим те качества, которые, получается, вызревали все эти годы. Негустые светлые волосы он сбрил, но отрастил бороду. Мелкие четкие черты лица, ясные синие глаза. Средний рост при хорошо развитой мускулатуре. И, что отмечали все, постоянно счастливое выражение лица! Казалось, произошло самое главное в его жизни — он теперь встретился с самим собой. С тем собой, кого и сам не мог представить. Но, вероятнее всего, подолгу стоя в раздумьях на месте захоронения героев Куликовской битвы, он представлял себя вместе с монашеским воинством, в тех невероятных по жестокости и таких важных для истории России сражениях.

— Я хочу быть штурмовиком, — это единственное, что он сказал в учебке. Так и решили. Блестяще показав себя во время подготовки, он быстро оказался на передовой.

Впервые о нем вспомнили в монастыре, когда одна из прихожанок узнала «того самого — нашего Володьку» в бравом бойце, чье награждение орденом Мужества показали по телевидению. А потом позвонила его тетя и попросила молиться за сына, так она его называла. Сказала, что ему вручили третий орден, но он ранен и сейчас в больнице.

Воевал Володя по-особенному. Лихой, очень ловкий, но осторожный. Все делал азартно, при этом боялся подставить или подвести своих боевых братьев — настоящих, точно таких же, какие были у благоверного великого князя Димитрия Донского. Два патча были прикреплены к его бронежилету на груди: образ Спаса Нерукотворного и лик Димитрия Донского. Перед заданием он всегда закрывал глаза, что-то тихо произносил, крестился, поворачивался к парням, улыбался и уходил в бой.

Главное, что сформировала в нем улица, это желание жить, подвижность и отсутствие лени. Любая свободная минута у него проходила с пользой: пока все отдыхали, отрабатывал местность. Он легко и естественно налаживал контакты с местными жителями, свободно находил с ними общий язык. Люди передавали Володе много разной информации. Он аккуратно фиксировал ее в блокноте. У него всегда был наготове остро заточенный красный карандаш — для выделения наиболее существенного, срочного и важного. Потом, по возвращении в расположение, Володя уединялся и анализировал все собранное — личные наблюдения, данные от контактов, собственные выводы. Затем составлял рапорт, все в нем было кратко и по делу.

За то, что он добывал важные сведения, его ценили и неоднократно награждали. Почти всегда такая работа была связана с риском для жизни, но он делал ее легко, без надрыва, с улыбкой. Было видно, что в военной профессии он нашел себя и был искренне счастлив. При этом местные на него никогда не жаловались — всегда учтив, искал, кому и чем помочь, сразу понимал, в чем нуждается тот или иной человек. Вот, например, Володя дважды отпрашивался в краткосрочный отпуск, и оказалось, что ездил-то он купить лекарства для старичков из соседних хуторов!

Особенно Володя сдружился с пожилым историком, который до пенсии преподавал в одном из киевских университетов. Многочисленные ученики не забывали старика — писали ему, советовались, делились мыслями и переживаниями. Среди них были и те, кого мобилизовали и отправили в ВСУ. А старый преподаватель, надо сказать, оказался человеком глубоким, хорошо понимающим, что происходит на Украине. Во многом он старался найти параллели из прошлого. О многом историк имел суждение, только поделиться было не с кем. Тут и появился Володя — хотя и знающий историю неважнецки, но крайне заинтересованный в теме и потому оказавшийся благодарным слушателем.

А еще университетский преподаватель, общаясь со своими украинскими учениками, узнавал много важных деталей о том, что происходит в тылу, как идет мобилизация, где расположены военные объекты, кто где служит, в каких подразделениях. Это была ценная информация. Пересказывая все Владимиру, старик чувствовал внутренний подъем — видимо, понимал, что это реальная помощь русским. Многое делал даже сверх того, что требовалось.

Вот что однажды произошло… Батальон одного из учеников держал укрепление напротив полка, в котором служил Володя, а посередине располагался ничейный хутор — настоящая серая зона, куда могли зайти и российские войска, и украинские. В воздухе висели коптеры укронацистов, и их количество росло с каждым днем — они будто размножались, как вирусы во время эпидемии. Но пока все обходилось.

Отто Галушка — так звали хлопца, ученика историка — пообещал зайти к нему в гости: навестить, принести поесть. «Зачем это он вдруг решил сам прийти? Может, приметил давно, что наши периодически заходят», — учитель сразу почувствовал неладное. Сообщить об этом Володе у старичка не было возможности, и он, нервничая, быстрым шагом ходил от стены к стене большой комнаты своего деревенского дома. Ждать пришлось недолго. Радостный Отто зашел в дом. С ним приехали несколько бойцов на бронированной машине, заходить не стали. Распределились по двору, каждый принялся делать что-то свое. Осматривали сараи, что-то копали вокруг забора, проверяли соседние, преимущественно пустующие дома. Отто как ни в чем не бывало раскладывал перед хозяином угощение: тушенку, шоколад, черный хлеб. Все было немецким. Историк улыбнулся и почему-то в голове зазвучала немецкая речь из знакомых с детства фильмов про фашистов. «Даже набор такой же принес. Улыбается, лис, — все же понятно! Вынюхивать пришел! Ну ладно, помирать так героем!» — принял решение и сам себя подбодрил пожилой мужчина.

— Да вы не беспокойтесь, я просто так заехал, — Отто заметил волнение своего преподавателя и стал оправдываться. — Не переживайте, мне же тоже тоскливо. Фронт тяжелый, холодный, но благо я привычный. Уж всего навидался. Особенно в Сирии. Ой, так вы же не знаете! Помните, я после учебы пропал? Так это меня позвали на интересную работу. Пришлось исчезнуть. Меня отобрали в военную разведку, направили на подготовку, потом практика, специализации, и понеслось. Сначала Африка, потом Ближний Восток, разные учебные центры натовские. Насмотрелся я там на проклятых москалей — везде лезут: то чевэкашники их, то регулярные войска, особенно эсэсо — они вездесущие, доставят тебе проблем, где бы ты ни находился. И вот теперь, видите, нашу с вами святую землю пришли топтать, фашисты! Согласны?! — неожиданно он повысил голос, вывернув разговор на неуместный и уж слишком примитивный вопрос.

— Нет. Не согласен. И могу объяснить почему, — негромко, но твердо проговорил историк.

— Ой надо же, и почему? — Отто отклонился на табуретке и рассмеялся.

— Ну слушай. Я учил вас на русском языке. Ты даже сейчас задаешь мне вопросы по-русски. Ты, Отто, талантливый парень, умный, ты не можешь не понимать, что у нас произошло в две тысячи четырнадцатом. И как издевались над нашей страной все годы до того. Ты же разведчик. Ты видишь, кто пришел к власти. И я даже спрашивать тебя не буду про то, как ты относишься к тому, как интерпретировали нашу историю. Знаю, ты прекрасно осознаёшь происходящее. Смотри, тут до Макеевки рукой подать, до Донецка рядом совсем. Сколько туда — а это значит, и по детям — наши хлопчики выпустили снарядов? Ты возразишь, что я тебе штампами отвечаю, но не всегда простота рассуждений подменяет реальность. Часто, напротив, в таких словах ты получишь отражение подлинной жизни. Сколько атошники — а среди них много моих учеников, и ты их знаешь — убили мирных! Зачем? За что?! «Сепары», говоришь? А ты хоть знаешь, — тут учитель поднялся, сжав кулаки, — знаешь, как моя Мария Васильевна погибла?

Отто оторвал взгляд от точки на полу, куда он отрешенно смотрел.

— А что с ней?

— А вот то! Она пошла за мамой своей в поле — та корову пасла недалеко от дома, принесла ей молока да хлеба. Сидели, болтали, на закат смотрели. А тут прилетел ваш квадрокоптер и сбросил им на голову гранату. Ладно бы погибли сразу. Мария Васильевна с развороченными внутренностями и перебитыми ногами лежала больше двух часов и смотрела, как ее мама погибает — той глаза осколками выбило и тоже сразу не убило. Бабушка войну пережила, голод пережила, всех братьев на фронте потеряла. За что, вот скажи, почему я теперь один должен тут куковать? Куда мне податься?!

— На фронт, на войну: за незалежну Україну, та великий український народ! — стальным голосом процедил Отто. — Ты зачем мне тут слюни развел? Тварь русская! Сейчас во двор выведу — и по законам военного времени! Одним выстрелом в лоб, чтобы видеть, как твои глаза поганые разлетятся! А ну давай сюда телефон свой. — Отто достал пистолет и направил его в голову историку. — Быстро. Ищи.

И тут старичок понял, что сейчас все закончится. В телефоне была переписка с Володей, он ее не стер. Обреченно достал телефон, непослушными пальцами ввел пароль, открыл Телеграм и сел на стул — приготовился к смерти.

Отто изучал телефон минут десять.

— Так, есть бумага и карандаш? — спросил он, возвращая телефон историку.

— Конечно, минутку. Можно телефон взять?

— Конечно, бери… те, — сменив интонацию и жесткость в голосе, Отто был подчеркнуто вежлив.

Взял стул, подошел к печке, открыл старинную чугунную дверцу. В комнату ворвался поток тепла и запах тлеющих углей. Он сел на стул, подвинул к себе табурет, положил лист бумаги и принялся что-то писать. Получился один абзац.