Сергей Карелин – Вольный лекарь. Ученик. Том 6 (страница 11)

— Эй, вставай, пора, — меня потрясли за плечо.

Открыв глаза, я увидел мужчину — одного из пассажиров. Все случившееся навалилось разом, и я с раздражением выдохнул. Дирижабль, падение, смерть членов экипажа.

Я откинул полог брезента и увидел, что небо уже посветлело. Костер трещал, накормленный новой порцией хвороста, комары звенящим роем кружились вокруг навеса. Все пассажиры спали, и только двое дежуривших пытались найти себе место и отдохнуть оставшееся время.

Я вылез из-под одеяла, зябко поежился, подошел к костру и опустился на подготовленное бревно. Рядом лежало ружье и два топора. Из леса начали слышаться первые утренние трели птиц. Вокруг было тихо и спокойно.

Окончательно проснувшись, проверил уровень энергии и остался доволен. Внутренний резервуар наполнился гораздо быстрее, чем раньше. Возможно, все дело в той сущности, которую я уничтожил в теле Андрея.

Проверил остатки воды — совсем мало, хватит лишь каждому по глоточку. Нужно найти хотя бы какой-нибудь ручей или ключ. Оставить лагерь без присмотра я не мог, поэтому направился к навесу, чтобы разбудить брюнета Иннокентия, хотя рядом с ним я чувствовал себя не в своей тарелке. На всякий случай нужно быть с ним начеку.

Глава 7

Я двинулся между спящими людьми к брюнету, когда меня окликнули:

— Степан, не буди, мне все равно не спится, — прошептал Василий и поднялся со своего места. — Подежурю с тобой.

Мы вышли из-под навеса и отошли к костру, который весело трещал, разливая тепло.

— Пойду на поиски воды, а ты здесь оставайся. Если что — кричи, — предупредил я и протянул ему ружье и пули.

— Лучше с собой возьми, — он указал взглядом на ружье. — К костру звери не выйдут.

— Нет, ружье мне не нужно. У меня есть оружие куда более мощное.

— И что же это? — заинтересовался механик.

— Я сам, — улыбнулся я, отдал ему ружье, взял два ведра и двинулся в ту сторону, где видел реку, когда дирижабль падал в лес.

Я не знал, как далеко мы улетели от реки, но была большая вероятность, что от нее расходились речушки поменьше или хотя бы ручейки.

Старый дремучий лес встретил меня гнетущей тишиной. Возникло ощущение, что здесь вообще никто не живет. Кора на толстенных стволах была изборождена глубокими морщинами, старый мох сыпался от любого неосторожного прикосновения. Влажная почва, покрытая слоями листвы, перепревшей хвои и прошлогодней травы, пружинила под ногами. Если под ногу попадала сухая веточка, то хруст разносился по всей округе, будто предупреждая лесных жителей о том, что на их территорию вторгся непрошенный гость.

Я продвигался вперед, обходя поваленные деревья и протискиваясь между еловыми ветками, которые то и дело норовили зацепиться за одежду или оставить неприятную царапину на шее и руках.

Впереди я разглядел туман и ускорился, радуясь, что вода где-то неподалеку. Однако, когда приблизился, разочарованно выдохнул — это был всего лишь овраг, на дне которого накопилась дождевая вода.

Я обошел его стороной и двинулся дальше, вдыхая приятный аромат грибниц и терпкой смолы. Лес я любил с детства и много времени в нем проводил, поэтому совсем не боялся потеряться, подмечая ориентиры.

Дом моих родителей находился на возвышенности, окруженной густым лесом. Мой прапрадед, всю жизнь занимавшийся защитой границ, знал, что лучше всего видеть врагов издалека, поэтому намеренно выбрал это место, а не в черте города, как делали остальные богатеи и высокопоставленные люди империи.

Один раз нас это спасло от нападения, когда мой отец увидел приближение шпионов, стоя у окна своего кабинета, находящегося на третьем этаже. К тому времени, когда шпионы приблизились, их ждали руны, окружившие всю территорию нашего замка. Они их не видели, поэтому попали в ловушку. Их разорвало на такие мелкие куски, что даже через неделю после произошедшего я нашел в лесу чей-то большой палец.

Вдруг воздух поменялся. Появилась свежесть, какая бывает от воды. Я ускорился, вглядываясь в даль, но ничего не видел дальше двух метров. Однако подметил, что папоротники стали выше и гуще, капли росы на листьях — крупнее, а влажная почва вся испещрена следами различных животных: кабанов, лосей, медведей и мелких грызунов.

Я остановился и прислушался, в надежде услышать журчание воды. Щебет птиц стал громче, где-то вдалеке перекликались вороны, под корой скребся жук или личинка. Нет ни журчания, ни плеска воды. Неужели ушел в сторону и нужно возвращаться?

Впереди был бурелом с поваленными и переломанными деревьями, переплетенными корнями, густыми зарослями ольхи. Я уже хотел свернуть в сторону, но ноги будто сами понесли меня в самую гущу. Прогибаясь и протискиваясь между деревьями, поскальзываясь на глинистой почве, я продвигался вперед и вдруг между стволами увидел узкую ленту света: вода отражала посветлевшее небо. Послышался отчетливый шум воды. А вот и река.

Я вышел на берег и понял, что ошибся, думая, что это речушка. Я увидел лишь тонкую полоску, но на самом деле река была широкая, полноводная. Это хорошо. На берегах таких рек наверняка есть поселения.

Вволю напившись прохладной воды, набрал ее в ведра и двинулся обратно. Я понимал, что донесу до лагеря не больше половины ведер, но это лучше, чем ничего.

Когда вернулся к людям, увидел, что многие уже не спят и с мрачными лицами сидят у костра. Заметив меня, Василий с облегчением выдохнул и поспешил навстречу.

— Нашел реку? — спросил он, увидев, что ведра почти полные.

— Нашел. Недалеко, — махнул я рукой и передал ему ведра.

Та бойкая женщина в пальто, которую, как я слышал, зовут Анастасия Никаноровна, тут же налила в котелок воды и подвесила его над огнем. Затем раздала задание проснувшимся женщинам вытаскивать запасы и готовить завтрак.

— Никаноровна — директор женской гимназии, — шепнул мне Василий, с восхищением наблюдая за женщиной, которая уже расталкивала спящих, приговаривая, что те отоспятся дома. — Нравятся мне такие. С такими можно жизнь прожить. Как думаешь, она замужем?

— Понятия не имею. Подойди и спроси.

— Неприлично как-то. Такая и послать может.

— Это верно, — согласился я.

К нам подошел недовольный брюнет, который проснулся от толчка Анастасии Никаноровны.

— Не понял, а чего меня на дежурство не разбудили? — пробурчал он, спрятав в карман зеркальце, в которое только что смотрелся.

— Радоваться должен, что дали поспать, — хмыкнул Василий. — Пойдешь на поиски Ермолина с Леоновым?

— Нет, я вчера наработался лопатой, — сухо ответил он, бросил на меня неприязненный взгляд и отошел к костру, где женщины жарили яичницу в большой медной сковороде, разместив ее на камнях над огнем.

— Любит же он себя, — насмешливо сказал Василий, но так, чтобы брюнет не услышал.

— Почему?

— Только и делает, что на себя любуется. Прям как девица.

— Бывает, — пожал я плечами, но мне это тоже показалось странным.

После завтрака, состоящего из яичницы на ломте хлеба, почти прозрачного куска сыра и горячего чая, заваренного прямо в ведре, десять добровольцев, включая меня, пошли на поиски выпавших членов экипажа. Мы договорились с остальными, что поиски будут вестись только до обеда. Если за это время не найдем, значит, так тому и быть. Никто больше не хотел здесь задерживаться.

Когда добрались до дирижабля, увидели, что он еще сильнее накренился в сторону и оболочка плотно зажата между кронами вековых деревьев.

— Странно, что до сих пор не прорвало, — настороженно оглядывая «Альбатрос», сказал Василий. — Задерживаться здесь нельзя. Расходимся по двое.

— Как, ты говорил, их зовут? — спросил толстяк, который, к моему удивлению, тоже решил присоединиться к поискам.

— Михаил Ермолин и Савелий Леонов.

— Миша и Савва, ясно, — Толстяк повернулся в сторону дирижабля и закричал во все горло: — Миша! Савва! Отзовитесь!

Все прислушались, но ему вторило только эхо. Мы подождали еще немного, напряженно вслушиваясь в звуки леса, и разошлись в разные стороны.

***

Мелехин Петр Артурович замер в нерешительности у двери кабинета ректора медицинской академии. То, что он решил доложить своему начальнику, не имело отношения к его трудовой деятельности, поэтому профессор не знал, как отреагирует на новость Илья Андреевич, занимавший пост ректора последние три года.

— Петр Артурович, вы чего? Поплохело? — встревожился секретарь — молодой человек с прилизанными волосами и гладковыбритым лицом.

— Нет, все хорошо. Просто… — он не стал договаривать, а поднял руку и тихонько постучал.

— Войдите! — послышался повелительный голос из-за двери.

Скрепя сердце Петр Артурович взялся за медную ручку двери и потянул ее на себя. В нос ударил запах чернил, сургуча, табака и карболки, которой, как слышал профессор, ректор ежедневно протирал свой стол и ручки двери.

После светлой приемной с большими окнами казалось, что кабинет ректора утопает во тьме — из-за не до конца открытых тяжелых штор. Профессор даже не сразу разглядел ректора, который сидел не за столом, а в кресле у холодного камина.

Илья Андреевич был моложе Мелехина лет на десять, с бакенбардами и в очках с тонкой металлической оправой. При общении ректор всегда был спокойным и сдержанным, но в его голосе и взгляде было столько силы, что профессор чувствовал себя перед ним как мальчишка. Вот и теперь Петр Артурович замер на пороге, не смея без приглашения пройти дальше.