Сергей Карелин – Вольный лекарь. Ученик. Том 1 (страница 4)

Ерофей продолжал бурчать, прохаживаясь по дому и решая, что еще может пригодиться в дороге.

Я же накинул на плечи плешивый тулуп, который Степан носил уже не первый год и который достался ему от умершего соседа, и вышел из дома.

Была поздняя весна, теплое солнце ласкало лучами, но от леса шел холод, пробирающий до костей. Даже от легкого ветерка хотелось закрыться и посильнее закутаться.

Взрослая женщина, которую Ерофей по-свойски назвал Нюрой, всегда хорошо относилась к Степану и старалась опекать его, угощая вкусной выпечкой, которую пекла для всей своей большой семьи, и подшивая его одежду. Степан любил ходить к Нюре в гости и втайне надеялся, что в один прекрасный день она скажет остаться и жить с ними, но этого не происходило. Возможно, потому, что у самой Нюры было шестеро детей и еще один рот ей не прокормить.

Ерофей, зная отношение женщины к приемышу, часто пользовался этим. Вот и теперь отправил к женщине за хлебом, хотя даже не думал ей платить. Он знал, что сердобольная Нюра не оставит парня голодным и обязательно поделится.

Я, владея памятью Степна, тоже это понимал, поэтому решил не просто попросить хлеб, а заработать его.

Дом Нюры стоял почти посреди деревни. Так же, как и все дома, он был сделан из двух срубов с толстенными бревнами. Дом был старый, и один угол провалился в землю, отчего все скривилось, но семье выбирать не приходилось, ведь старшему ребенку в этом году исполнилось десять, остальные — погодки. В общем, не до строительства, когда помощники — мал мала меньше.

Я поднялся на крыльцо и из-за двери услышал счастливый визг, смех и детскую болтовню. Весело живут и, что самое главное, дружно. Степан очень любил сюда приходить, но делал это крайне редко — стеснялся.

— Степка, ты чего здесь жмешься? — раздался сзади голос Нюры, когда я только поднял руку, чтобы постучать.

Я оглянулся и увидел дородную, розовощекую молодую женщину с добрыми глазами.

— Я пришел по дому помочь. Может, воды надо принести или дров нарубить?

— Помощникам мы всегда рады, — улыбнулась она и показала черные руки, запачканные жирной почвой. — Вот, за огороды взялись. Скоро можно будет сажать, а пока перекапываем, сорняки убираем. Надо бы вдоль грядок лопатой пройтись. Сможешь?

— Смогу, конечно, — с готовностью ответил я, скинул тулуп и, скатившись с крыльца, взялся за лопату, прислоненную к стене.

Мы с Нюрой обошли дом и подошли к аккуратным грядкам. Муж Нюры, Николай, стоял неподалеку и, вытирая пот со лба, пил воду из берестяной посуды.

— Здорова, Степка, — приветливо махнул он рукой. — Слышал, вы уезжать собираетесь. Правда, что ли?

— Здравствуйте, дядя Коля. Да, собираемся, — кивнул я, ответив так, как обычно разговаривал Степа. Я старался быть, как он, чтобы не навлечь на себя подозрения.

— Ясно, — он плеснул остатки воды на свежевскопанную землю. — Жаль, конечно. Как же мы без лекаря теперь?

— Вчерась в лавке слышала, что к нам городского фельдшера отправят. С образованием. Ох не верю я таким образованным. Они, небось, ни про травы ничего не знают, ни про заговоры. Будут везде свой градусник пихать, и все, — Нюра недовольно покачала головой и, наклонившись к земле, начала быстро щипать молодые ростки сорняков.

— Поглядим — увидим, — ответил Николай и взялся за лопату. — Ты, Степка, там копай, дерн вдоль грядки убирай, а я здесь пойду тебе навстречу.

После того, как с грядками было покончено, помог Николаю натаскать воду из колодца в баню и в дом. Вытряхнул ковры, развешанные на перекладинах, и только после этого подошел к Нюре и попросил хлеба. Женщина с готовностью дала круглую буханку свежеиспеченного хлеба и хотела впихнуть туес с медом, но я отказался. Им нужнее.

— Степа, только будь осторожнее, — шепнула мне Нюра, когда провожала до калитки. — Не выпячивайся, чужим не доверяй и себя береги. Ох и тяжко мне с тобой расставаться. Ведь как родной стал.

Женщина всмотрелась в мое лицо, будто пыталась запомнить. Затем крепко обняла и провела рукой по волосам.

— Ты еще подрос. Совсем взрослый стал. Не позволяй Ерофею с тобой плохо обращаться. Сам знаешь, какой он человек. Хоть и лекарь, а с гнильцой.

— Знаю. Прощайте.

— Прощай, — она опустила уголки губ, но сдержалась и не заплакала.

Пока возвращался до дома, не раз встречался с неодобрительными, угрюмыми взглядами местных. Нюра — единственная, кто хорошо ко мне относился. Для остальных же я был просто сиротой, от которого никакого толку, ведь за мной нет семьи, а из имущества только тулуп с чужого плеча, пара залатанных сапог, валенки и лапти. Такого, как Степан, не хотят видеть ни в качестве жениха для дочери, ни в качестве работника — ведь я худой, словно щепка.

Ерофей внушил всей деревне, что я ни на что не годен и что только из жалости он меня к себе взял. А способность видеть болезни в виде сущностей считалась каким-то отклонением, ведь Степан не умел лечить, а просто видел что-то необъяснимое и страшное.

Хлеб так вкусно пах, что я не удержался и отломил кусок. М-м-м, как же это вкусно. Корочка с привкусом жареного зерна приятно захрустела на зубах. Мякоть сладковатая, с едва уловимой кислинкой от закваски. Здешний хлеб был очень похож на тот, который пекли в моем мире, поэтому мысленно я переместился в свой родной дом.

Мой род много поколений занимался рунами, создавая новые и совершенствуя старые. С малолетства, едва я начал что-то соображать, меня начали учить лучшие мастера. Сначала это были легкие руны, которые заживляли ссадины и мелкие царапины.

С каждым годом руны усложнялись, и только к двадцати годам я окончил обучение, овладев всеми видами рун, которые использует мой род. Руна «Погибели» была одной из самых сложный и мощных. Ею я овладел только на двадцатом году. Раз за разом я старательно рисовал каждую деталь, чтобы изображать руну в совершенстве. Единственное, что я сделал только однажды — последним штрихом соединил круг, тем самым активировав руну. Именно тогда я умер.

Добравшись до дома, пошел в конюшню и увидел двух лошадей. Лошади были старые, дряхлые и такие худые, что все кости можно было пересчитать. Накидав им побольше сена, я не удержался и отломил каждой по куску хлеба. Лошади с благодарностью приняли лакомство и по очереди потерлись носами о мое плечо.

От целой буханки осталась только четверть. Ну и ладно, хватит. Убрав кусок хлеба в карман, принялся осматривать подковы. У гнедой лошади с жидкой гривой вообще не было подковы на переднем правом копыте. А у второй, пепельной, одно копыто воспалилось и опухло. Нужно срочно принимать меры, пока гной из копыта не распространился по всему организму и не убил бедное животное.

Я торопливо двинулся к дому.

— Дядька, — именно так Степан называл Ерофея. — Подковы проверил. У одной подковы вообще нет, а у второй…

— Ты хлеб принес? — сухо спросил лекарь.

Он сидел за столом и соскребал с котелка пригоревшую кашу.

— Принес, — кивнул я и продолжил. — Так копыто опухло. Его бы вскрыть, пока…

— Давай сюда хлеб, пока по шее не получил, — угрюмо продолжил он, даже не глянув на меня.

Я пожал плечами, вытащил из кармана оставшийся кусок и положил перед ним.

— Это все? — удивился он. — А где остальное?

— Съел, — ответил я, хотя на самом деле отщипнул лишь краешек на один укус.

— Не нравишься ты мне, Степан, — он поднял на меня взгляд, в котором читалась неприязнь. — Полдня прошло, как ты за хлебом пошел. Распоясался совсем. Даже не знаю, что с тобой делать. Ты, наверное, в ледник захотел?

Ледник — самое суровое из всех наказаний, каким подвергал сироту лекарь. Зимой небольшое помещение, вырытое под землей, заполняли снегом и льдом, чтобы можно было в теплое время года хранить там мясо, рыбу и прочие скоропортящиеся продукты. Лекарь заставлял Степу спускаться в ледник и запирал его там на всю ночь. Ночь в холоде и в страхе. Неокрепший юношеский мозг рисовал страшные картины и жуткие видения.

Прежний Степа рухнул бы на колени перед учителем и умолял сжалиться над ним. Клялся бы, что больше никогда не допустит ни малейшей оплошности или ошибки.

Однако я — вовсе не он. Надо мной так никто не будет издеваться.

— За что? — спокойным голосом спросил я.

— Ты еще спрашиваешь?

Ох уж этот удивленный взгляд. Частенько я его сегодня вижу. Похоже, я все же сильно отличаюсь от Степана, ведь не готов сносить побои и унижения.

— Да, — я смело смотрел на него. — Я сходил за хлебом, накормил лошадей и проверил подковы. Сделал все, что ты велел.

— Остолоп, время уже за полдень! Опять с ребятней гулял, чтобы мне не помогать?! — взревел он, не удержавшись.

— Нет, не гулял. Работой заплатил Нюре за хлеб. Нехорошо врать, что заплатишь, если платить не собираешься.

— Ты еще учить меня вздумал, полудурок?! — вскочив со скамьи, Ерофей кинулся ко мне и занес было руку для оплеухи, как вдруг встретился с моим взглядом.

Не знаю точно, что он там увидел, но переменился в лице и опустил руку, так и не ударив.

— Нечего пялиться на меня! Отведи лошадей к кузнецу. Чертов Морозов продал своих полудохлых лошадей и свалил. С кого теперь деньги на кузнеца брать? Вот же сволочь!

Лекарь вернулся за стол и, продолжая бубнить, снова принялся ковыряться в котелке, откусывая понемногу хлеб. Я же попил воды из бочка и вышел на улицу. Очень хотелось есть, но я потерплю. Не признаваться же, что хлеб не сам съел, а лошадям скормил. Чего доброго, Ерофей решит свою злость выместить на них, а бедным животным и так несладко живется.