Сергей Карелин – Пламенев. Книга 6 (страница 3)

Я кивнул. Мысль, которая вертелась в голове со вчерашней ночи, обрела форму.

— У него нет весомых доказательств для рода, кроме, вероятно, Ани, — пробормотал я себе под нос. — Или он не хочет пока их предъявлять.

— Иван Петрович сказал, чтобы ты не засиживался тут, но и слишком торопиться тоже не стоит. И велел спросить, что будешь делать.

Я обдумывал. Если Дмитрий, несмотря на допрос Ани, пока не пришел к роду за требованием на мой арест, у меня есть шанс. Не бежать, не прятаться, а сыграть на его неуверенности.

Риск был огромный. Если не получится, я фактически сам себя отправлю в лапы палачей. Вместе со всеми, кто решит меня поддержать. И шансов спастись не будет. Дмитрий — маг Первого Круга. В бою ни у меня, ни у Червина, ни у нас обоих вместе взятых против него шансов не было.

Но если получится — я останусь в Мильске. Не брошу банду. Не потеряю все, что построил. Смогу готовиться к отъезду в Вязьму спокойно, не оглядываясь. По крайней мере, какое-то время.

— Передай Ивану Петровичу, — сказал я, — через два дня пусть организует встречу с Дмитрием. Я докажу, что невиновен.

Парень смотрел на меня секунду, потом кивнул:

— Передам.

Он развернулся и ушел, не задавая лишних вопросов. Ветки сомкнулись за его спиной, скрыв фигуру.

Глава 2

Два дня я провел в лесу, тренируясь до изнеможения.

Вставал на рассвете, когда солнце только золотило верхушки деревьев, и заканчивал, когда темнота становилась непроглядной, а руки переставали слушаться. Вирр не отходил: сидел рядом, следил. Иногда уходил на охоту, возвращался, снова садился.

Я отрабатывал контроль.

Зажечь огонь на ладони — мгновенно, без задержки. Погасить — так же быстро. Белое пламя, алое, снова белое. Я делал это снова и снова, пока движения не стали рефлекторными, пока не перестал задумываться о том, как переключить.

Учился регулировать силу. Маленький огонек на кончике пальца — чтобы светился, но не грел. Большой, на всю ладонь, — чтобы жар расходился волнами, заставляя воздух дрожать. Я направлял пламя на сухие ветки, поджигал их и гасил, добиваясь, чтобы ветка вспыхивала ровно с того места, где я выбирал.

К концу первого дня я мог зажигать алое пламя за долю секунды: мысль — и рука вспыхивала. К концу второго — держал его стабильно, без провалов, без всплесков, контролируя расход Духа и звериной энергии.

Смысл этого был, на самом деле, довольно прост. Если Дмитрий не удовлетворится просто демонстрацией огня и попросит сделать с ним что-то посложнее, я должен быть к этому готов.

Ну и, разумеется, на далекую перспективу это было тем более полезно. Раз уж я собирался стать «Магом огня», то было бы глупо использовать пламя лишь для маскировки. Искра превратилась в стабильный очаг белого пламени. Пусть пока что объем Духа в этом очаге составлял хорошо если одну десятую от объема Духа у меня в животе.

Но запас последнего был строго ограничен моим уровнем. Я не мог его увеличить, пока не продвинусь дальше по позициям четвертой главы. Очаг пламени, с другой стороны, начал постепенно набирать объем сам по себе, усваивая Дух просто из окружающего пространства и моего дыхания. И по ощущениям конец этого процесса, если и был, то находился где-то очень и очень далеко.

Так что, возможно, со временем пламя из вспомогательной силы станет моим основным оружием. Впрочем, это было скорее предположение о возможности, но никак не цель.

Мне нравилось сражаться в ближнем бою, нравилось ощущать вес топора в руках и не хотелось променивать это на швыряние огненными шарами издалека. Это не говоря уже о том, что путь Практика был наследием моих родителей, и, отказавшись от него в пользу огня, пусть это и был огонь Звездного, я бы попросту предал их память. Хватило уже и того, что оставил себе фамилию Пламенев, решив не становиться Ясеневым.

К вечеру второго дня, когда солнце уже коснулось горизонта и тени вытянулись, я сел на землю, прислонившись к стволу. Вирр лег рядом, положил голову мне на колено. Я смотрел на свою ладонь, на которой только что горело алое пламя, и чувствовал, как внутри уходит последнее напряжение.

Я был готов.

В квартиру вошел, когда там уже были все, кто должен был быть.

Червин сидел в кресле у окна, лицом к двери. Пудов занял место у стены, сложив руки на груди. Смотрел прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом. Но слегка вздрогнул, когда я появился в дверях.

Игорь сидел за столом в центре комнаты. Делал вид, что ему нет дела до происходящего, но я заметил, как он скосил глаза, когда я вошел.

Дмитрий Топтыгин сидел по левую руку от Игоря. В свете лампы его лицо казалось выточенным из камня: резкие скулы, тонкие губы, глаза с холодным, оценивающим прищуром. На нем был темный сюртук — плотный, почти без складок, и под ним угадывалась легкая броня — воротник стоял жестко, плечи выглядели неестественно ровно.

Я закрыл дверь. Щеколда щелкнула, звук прозвучал громко в тишине. Прошел к свободному стулу, сел. Спину держал прямо, руки положил на колени, чтобы не было видно, как подрагивают от напряжения пальцы. Под повязками саднило, но сейчас это было неважно.

Дмитрий смотрел на меня, не отрываясь. Секунду, другую. Потом заговорил, и голос его был ровным, без приветствий, без предисловий.

— Александр Червин. Или не Червин? Детдом, в котором вы якобы воспитывались, не имеет о вас никаких записей. Девушке, Анне Котовой, вы говорили, что из деревни. Ее отцу — что вы детдомовский. Так где же правда?

Он перечислил это спокойно, будто зачитывал список покупок. Ни тени сомнения в голосе, только факты.

— Все эти и еще немало других нестыковок заставляют предположить, что вы скрываете свое прошлое. И не просто скрываете, а активно лжете всем, кто вас окружает. Вопрос: почему?

Я слушал, не перебивая. Косвенные улики. Все, что он перечислил, — косвенное. Ни одного прямого доказательства, ни одного свидетеля, который видел бы меня со Звездным или за запретными практиками. Только мои слова, которые я менял в разное время для разных людей.

В комнате было тихо. Червин не шевелился, только пальцы его на колене чуть сжались. Игорь замер с бумагой в руках, не поднимая головы. Пудов у стены дышал через раз.

— Вы правы, — сказал я, когда Дмитрий замолчал. — Детдом — ложь. Я не детдомовский.

Дмитрий прищурился, но не перебил. Только подался вперед чуть-чуть, опираясь локтем на подлокотник кресла.

— Я из деревни. Не из Малых Логовищ, действительно. Из Ключей. Это в Морозовской волости, километрах в двадцати от тракта. — Я говорил ровно, спокойно, глядя ему в глаза. Деревню Ключи, тоже практически не отличающуюся от моей родной, но с рекой рядом, я посещал во время одной из миссий банды. — Родители держали меня с детства на коротком поводке. Били, когда не успевал. Кормили через раз. Я сбежал, когда мне было шестнадцать. Добрался до Мильска, назвался детдомовским, чтобы не задавали лишних вопросов. Какое-то время жил на улице. Потом по случайности в мои руки попало руководство по сбору духа и духовной магической технике. И, начав заниматься, я открыл в себе немалый талант. Я начал драться, чтобы заработать денег, а потом прибился к «Червонной Руке», потому что тогда подвернулась именно такая возможность.

Дмитрий слушал. Я видел, как он прокручивает мои слова, ищет слабое место. Его пальцы постукивали по подлокотнику — беззвучно, но ритмично.

— Название деревни, — сказал он. — Ключи. Я проверю.

— Проверяйте, — кивнул я.

Дорога туда и обратно была неблизкой даже для Мага Кругов. К тому же я сильно сомневался, что Дмитрия просто так пустят в окрестности чужого города, да и Топтыгины вряд ли отпустят его из Мильска просто потому, что ему захотелось. Таковы были реалии подчиненного рода, приходящие вместе с немалыми привилегиями. Так что к тому времени, как Дмитрий доберется до Ключей, всех там расспросит и вернется, понимая, что я ему снова наврал, я уже буду в Морозовске, на экзаменах.

На лице Дмитрия мелькнуло что-то — не злость, скорее раздражение. Он задал еще несколько вопросов, голос его стал жестче, быстрее:

— Где вы жили в Мильске до того, как пришли к Червину?

— По ночлежкам. Трактиры, подвалы. Работал грузчиком на складах, пока не нашел Пудова.

— Как ваша настоящая фамилия?

— Леднев.

— Родители?

— Мать — Елизавета, отец — Семен.

— Кем они были?

Я отвечал, меняя имена и мелкие детали, но в остальном просто пересказывая свою реальную биографию, чтобы история звучала как можно более правдоподобно.

Дмитрий помолчал. Я видел, как он перебирает варианты, пытается зацепиться за что-то, но не может. Слишком мало. Слишком зыбко.

Я перехватил инициативу.

— Скажите прямо, — сказал я, глядя ему в глаза. — В чем вы меня обвиняете? Ведь не в том, что я сменил фамилию и скрываю прошлое. Понятно, что подделка паспорта — преступление, но род Топтыгиных прощает «Червонной Руке» и не такое. В чем дело?

Дмитрий помедлил. Секунду, две. Он прекрасно понимал, что я знал ответ на свой вопрос. Но, раз уж все дошло до такого, ему нужно было ответить. В комнате стало тише — даже Игорь перестал шелестеть бумагами.

— Подозрение в связях с так называемым Человеком из внешнего мира. И в следовании запретному пути Духовной Практики.

Я нахмурился, изображая непонимание. Потом спросил: