Сергей Капков – В гостях у сказки Александра Роу (страница 11)

— Вас часто приглашали одни и те же режиссеры?

— Конечно. Та же Надя Кошеверова. Мы с ней случайно встретились. Она снимала сказку «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил» и перепробовала всех актрис Ленинграда на роль Бабы Яги. Кто-то посоветовал ей позвонить мне. Я поинтересовалась: «А что это за роль, Наденька? Я такого никогда не играла. Это хоть „товар“ или что?» Она мне прочла мою сцену, и я сразу ответила: «Еду!» Роль-то блистательная! Лучше всех написана. Я сразу вошла в этот образ, и совсем не играла, а жила в нем. Ведь, опять же, моя Баба Яга слеплена по принципу «наоборот», не так как у Жорки Милляра. Когда Олег Даль спрашивал у меня: «Вы Баба Яга?», я же не кричала на него из-за угла: «Я-а-а!!!» А, наоборот, где-то даже удивилась, что ко мне кто-то пришел, и испуганно ответила: «Я…» И это, конечно, подкупает. Потом я у Кошеверовой снялась в сказках «Соловей» и «Ослиная шкура».

— Что вам интереснее играть, какой жанр больше любите?

— Представь себе, драму я люблю больше, чем комедию. Комедия мне удается, чего там… Курносая — и ладно. А тут меня пригласили сыграть в фильме «Защитник Седов» драматический эпизод: я приходила к следователю в сталинские времена. Я сама удивилась, когда на себя потом посмотрела: «Ой, что же я забыла, что я и это умею?!»

Моим дипломным спектаклем было «Бегство», где я играла мальчишку Сережку Лунца, бежавшего из дома. Вот это была прекрасная драматическая роль, которую я играла с удовольствием. К сожалению, встречи с такими материалами встречались нечасто.

— Мария Павловна, если оглянуться на историю нашего кино — вы ведь снимались и в 1930-е, 1940-е и так далее, вплоть до наших дней — какой период был наиболее интересным, удачным?

— Я считаю, что период «Чапаева». Бабочкин ведь чудо совершил. Чудо! С оркестром шли на сеансы! Рабочие коллективы, колхозники… И ведь как интересно получилось: Леня Кмит должен был Чапаева играть, а Бабочкин — Петьку. Я это знаю, потому что была знакома с Бабочкиным. Он играл в Александринском театре, где я еще тогда училась. В гримерке у Кмита он увидел папаху, усы: «Дай примерить!» Ленька дал. Бабочкин приклеил усы, надел папаху, а мимо проходил один из братьев Васильевых… Ну, дальше уже сомнений по поводу героя быть не могло.

Я не бухгалтер и никогда ничего не подсчитывала. Десятка у меня в кармане, или сотня — я все равно счастлива. Характер у меня такой. Поэтому, когда у меня спрашивают про 1930-е и 1950-е, что я скажу? Вся моя жизнь прошла вот так — и я довольна. Я прожила ее как праздник.

— Вы так легко и интересно рассказываете. Наверное, на ваших творческих встречах бывало весело.

— Конечно! Я всегда умела находить язык с людьми. Мои встречи не были только рассказами о том, как я похудела или потолстела. Я же и стихи читала, и фельетоны. Выступала как актриса эстрады. Это интереснее, чем те же фестивали, на которых никто никому не нужен. Я и в Каннах была, и даже там сложилось впечатление, что все это слишком делано, напыщенно. Я не люблю «раздачу слонов», раздачу автографов, поэтому легко себя чувствую один на один со зрителями. Мы и на политические темы говорили, и детство вспоминали, всегда было весело.

Вот, например, такая забавная история. Когда я снималась в детективе по Агате Кристи «Тайна „Черных дроздов“», меня отвезли в настоящий сумасшедший дом. Я играла безумную миссис Мак-Кензи. Команда «Мотор!», меня вывозят на кресле-каталке, я говорю свой монолог и начинаю, выкрикивая имя дочери, биться в истерике. Мимо проходил врач этой самой больницы. Он постоял, посмотрел на меня со стороны, подошел к съемочной группе и сказал: «Вы бы заканчивали свои съемки, а то потом трудно будет ее успокоить».

Когда я рассказываю такие истории, в зале всегда смех и аплодисменты.

— Вам говорили, что у вас доброе лицо и озорные глаза?

— Ну а как же! Мой характер — только плюс. Человек должен радоваться, раз он живет. У меня любимая профессия, любимая семья: дочка — журналист, внук — финансист. Я всегда была здорова. Чего ж мне не радоваться? Я же древняя!

Мне показалось, что чего-то в этом интервью не достает, о чем-то я не спросил, и что-то Мария Павловна не договорила. Я чувствовал, что совершенно не раскусил этого человека. Поэтому оставил за собой право встретиться с актрисой еще раз. Мы подружились, часто перезванивались. За это время Барабанова познакомилась с моими домочадцами, подолгу разговаривала с моей мамой. Но нашу встречу постоянно откладывала. «Мы же с тобой не „Войну и мир“ пишем! А воспоминания никому не нужной старухи могут и подождать», — отшучивалась она.

К сожалению, больше мы не встретились. Мария Павловна тяжело заболела. Она разговаривала с трудом, но даже в таком состоянии не забывала передавать привет моим близким. Когда ее не стало, в «Вечерней Москве» вышло наше интервью со словами: «Эта статья уже была подписана к печати, когда мы узнали…» и так далее.

На киностудии имени Горького не поверили, что Марии Барабановой больше нет. Своей жизнью, энергией она задавала тон существования студии далеко вперед. И не было ощущения, что Мария Павловна болеет, не появляется в коридорах, все были уверены, что она рядом. И еще какое-то время не могли привыкнуть, что она больше не придет никогда. Руководитель актерского отдела студии Сергей Николаев позже прокомментировал ее деятельность так: «На то и кошка, чтобы мышки не дремали. Мария Павловна не всегда правильно, не всегда даже правомерно выполняла роль той самой кошки, при которой мышки дремать не должны…»

Я созвонился с Кирой Борисовной, дочерью актрисы, и мы договорились встретиться на сороковины. Она попросила меня помочь собрать на стол и по ходу дела жаловалась на Марию Павловну: «Представляешь, ничего не дает мне сегодня делать. Хочет, чтобы занималась только ею, раз сегодня такой день. Куда бы я ни пошла, за что бы ни взялась — все валится из рук. А когда я зашла проголосовать и увидела в буфете ее любимое печение, сразу сдалась: „Ладно, — говорю, — мамка, твоя взяла“. Решила все дела отложить на завтра. Купила это печение, пошла домой. И тут выяснилось, кто сегодня придет ее помянуть — довольно странная компания. Но только на первый взгляд. Если разобраться, то это только те люди, которых ей хотелось бы видеть сегодня или рядом с собой, или рядом со мной. Причем, никто друг друга не знает, но появление каждого из них в этот день в этом доме что-то с собой несет. Только мамка может творить такие чудеса. Так что хочешь — не хочешь, а поверишь в загробную жизнь. Я не удивлюсь, если она со своей энергией и на небе создаст партийную организацию»…

Анатолий Кубацкий

Он был очень скромным человеком. О нем могут рассказать что-либо немногие. Анатолий Львович Кубацкий прожил практически незаметно, как это ни парадоксально звучит в отношении актерской профессии. Наверное, ему в этом помог неординарный талант перевоплощения. Вряд ли простой зритель сможет связать воедино таких разных героев, как дед Глечиков из фильма «Дело было в Пенькове», генерал Франц из эпопеи «Щит и меч» и Водокрут Тринадцатый из сказки «Марья-искусница». Кубацкий редко посещал какие-либо масштабные мероприятия, не ездил на фестивали и не мелькал на страницах журналов. Он никогда не изменял своим принципам, ни под кого не подстраивался и поэтому неоднократно попадал в довольно трудные положения. О некоторых поступках Анатолия Кубацкого я узнал уже после его смерти. Характер артиста раскрылся еще глубже. Например, его сын Юлий Анатольевич вспоминал: «Он был очень жестким человеком. Если ему что-то не нравилось, переубедить его было невозможно. В силу этого, у него было не так много друзей. Отец во многих видел черты, с которыми примиряться не хотел».

Упрямство и самостоятельность Анатолий Кубацкий проявил с юности. Его отца не устраивало, что сын собирался быть актером. Сам Лев Станиславович работал в театре в гардеробе, и, очевидно, его представления о профессии были не такими радужными, чтобы пожелать их своему младшему сыну. Но Анатолий Львович поступил так, как задумал.

Еще один пример. В июне 1941 года тридцатитрехлетний Анатолий Кубацкий получил повестку на фронт. Он в тот период работал на радио. В назначенный день, проведя утренний эфир, артист собрался на сборный пункт, но его коллега Павел Петров — муж старшей сестры — предложил зайти домой пообедать. Они жили вместе. Поели, пришли, а их даже не пустили внутрь. На сегодня запись в ополчение была закрыта. Наутро вышел приказ о брони для всех работников радиокомитета. Анатолий Львович страшно сокрушался, ругал родственника: «Это все из-за тебя! Зачем я согласился идти обедать?» На фронт Кубацкого так и не взяли. И когда началась эвакуация, он принял решение не покидать Москву. Устроился в единственный работающий в столице Театр драмы. В нем он прослужил пятнадцать лет. На этой сцене партнерами Кубацкого были Мария Бабанова, Лев Свердлин, Осип Абдулов, Фаина Раневская, Юдифь Глизер, Максим Штраух, Вера Орлова, Борис Толмазов, Нина Тер-Осипян и многие другие.

«Для меня попасть в театр было большим счастьем и огромной проблемой, — рассказывал Юлий Кубацкий. — Папа не любил просить, доставать контрамарки, проводить меня через служебный вход. А меня именно это интересовало, оказаться за кулисами. Он мне все время говорил: „Я дам деньги, иди в кассу и купи билет. Представь, что я работаю на часовом заводе. Ты хочешь, чтобы я принес оттуда часы? Я не могу! Вот деньги, бери билет и — пожалуйста!..“ Этим он сильно отличался от многих своих коллег».