Сергей Калинин – Все, что останется (страница 35)
Она смотрела в окно, на гаснущие окна в домах и наполнялась жалостью к себе. Душило бессилие от того, что никак не получалось найти что-то, за что можно зацепиться и поверить в себя. Почему-то вечные сомнения, переживания никак не отпускали, а больше всего на свете хотелось, чтобы кто-то сильный и надежный прижал к себе и забрал ее тревоги. Она застыла в темной кухне: вдруг опустившая плечи, прильнувшая к окну, утирая слезы и сдерживая всхлипы. На запотевшем стекле Даша выводила непонятные фигурки, которые вдруг скрывались, покрываясь мелкими капельками ее горячего дыхания. Что это? Усталость, обычная растерянность или неуверенность в себе? Ведь она не хуже всех. Неужели все, что осталось в этой жизни, — это просто существование и жизнь от зарплаты до зарплаты с какими-то мечтами ни о чем? Что ждать от завтрашнего дня? Тихие шаги позади заставили вздрогнуть и испугаться собственной слабости.
— Мам, не плачь. — Лена обняла маму. — Я же с тобой. Подожди. Я вырасту и буду заботиться о тебе. Ты только потерпи немножко. Вот увидишь, я буду учиться и стану самым лучшим врачом.
— Обязательно станешь. — Эти слова, сказанные дочкой в минуту опустошения и усталости, лишь подчеркнули необходимость собраться и позабыть о минутной слабости. — Если очень хотеть, стараться и не сдаваться — все обязательно получится. Хорошие мечты всегда сбываются.
Утром мелькнула мысль, что сна не было ни минуты и отпечаток бессонной ночи, казалось, должен был остаться на лице. Но душ, косметика и природное очарование сделали свое дело. Даша даже усмехнулась: то, на что многие тратят время, у нее получалось быстро, и, спасибо генам, выглядеть хорошо получалось само собой и без особых рецептов.
Администрация города очень хотела отчитаться об ударных темпах улучшения обслуживания населения, и теперь работы не прекращались ни на минуту. Откуда-то появились рабочие, прибывали коробки с оборудованием и мебелью. На утреннем совещании Евгений Степанович, не скрывая удивления, заметил, что на следующей неделе отделение откроет двери первым пациентам. Если с врачами ситуация была понятна, то ни медсестер, ни санитарок не хватало катастрофически, и, как решить эту задачу в оставшиеся четыре дня, было совершенно непонятно.
— Говорить о том, что открытие отделения — это какой-то прорыв в области медицины, у меня не поворачивается язык. — Чаусов задумчиво почесал лоб. — Но к нам зачем-то едут телевидение и сам мэр. Предвыборная ситуация мне-то понятна, а то, что открытие вдруг стало сенсацией городского масштаба, прямо сказать, явилось новостью. Причем главврач уже отрапортовал о полной готовности. Какие предложения по началу работы в условиях комплектации персоналом на семьдесят процентов? — Он обвел взглядом собравшихся врачей.
— Евгений Степанович, да как всегда. Обязательную программу отработаем — это вообще не проблема. — Максим Анатольевич Сычев был одним из самых опытных врачей отделения, и его авторитет не вызывал сомнений ни у кого. — Там дадим кому полторы, кому две ставки. Тоже не раз проходили. Берем на работу всех подряд — это и ежу понятно. А там за год-два балласт отпадет. Я других вариантов не знаю.
— Ну да. — Заведующий тяжело вздохнул. — Я думал, время дадут, сформируем коллектив, подготовим. А нет же, все, как всегда.
— Ага, — Сычев всплеснул руками, — давайте помечтаем. Где вы такое видели? Спасибо, что вообще кровати завезли. Могли бы палату оборудовать, мэра туда провести, в новостях показать, а завтра спросить, где наши выздоравливающие, и потребовать отчет о работе.
Хуже всего неопределенность, которая, кажется, не пройдет никогда. Это те промежутки времени, когда ты словно никто и нигде. Даша носилась по отделению, но не могла отделаться от мысли, что делает что-то не то, и вся ее суета лишь набор бестолковых движений. Не покидало ощущение, что все вокруг уверены в себе и ни на секунду не сомневаются в своих поступках. Ей же приходилось думать еще и о том, что настоящим врачом кардиологом она не стала, и большой вопрос, получится ли все так, как она задумала. На этом фоне сплошных переживаний добавилось и то, что телефона Насти она не взяла. Сейчас было самое время позвонить, поторопить, что-то попытаться сделать. Получилось, что она словно и пыталась помочь, но как-то слишком неуверенно, словно предлагая Насте самой приходить, звонить и просить. Разве так нужно было поступить? Почему она не проявила настойчивость?
— Привет! Что-то совсем ты забегалась. Никого вокруг не замечаешь. — Григорий появился как из-под земли и теперь липко ухмылялся, словно застал за чем-то неподобающим.
— Привет. — Даша хотела пройти мимо, но он стоял на пути шлагбаумом. — Извини, действительно задумалась.
Пришлось остановиться и сделать вид, что рада встрече.
— Как настроение? Деньки горячие у вас. Какие мысли? — Недосказанность и желание говорить намеками сквозили в каждом слове.
Даша все чувствовала, заметила и интонацию, и легкий наклон головы, легкий прищур глаз и тонкие губы, растянутые в улыбке, которую лучше бы не видеть вообще. Настроение, которое отсутствовало с утра, оказалось под угрозой окончательного уничтожения.
— Что делать, приходится искать пути решений даже в этих условиях. Ничего, переживем недельку, а там оно проще будет. — В большей степени хотелось успокоить себя, но получилась, скорее, попытка уйти от ответа.
— А я мог бы помочь тебе. — Григорий попытался, словно случайно, коснуться руки, но Даша сделала маленький шаг назад. — Тебе ведь еще нужно закончить сертификационный цикл. Ты же сама понимаешь, что попала чисто случайно и пока еще ты здесь не врач. То, что все сложилось для тебя удачно, не больше, чем стечение обстоятельств, а многие уже задают вопросы, как ты здесь оказалась. Подумай. Ситуация не самая веселая.
— И сейчас ты предлагаешь мне лечь в твою постель, чтобы получить все блага жизни и покровительство? А потом ты будешь намекать, что мне повезло с тем, что есть ты, и пресмыкаться, пока не надоем? Перспективы, прямо сказать, не радуют. Знаешь, Гриша, — Даша видела, как скривилось лицо коллеги, и вдруг получила от этого зверское удовольствие, — да пошел ты…
— Даша, Даша, — он вдруг расплылся в самой располагающей улыбке и всем видом изобразил радушие и непонимание, — откуда такие мысли? Прости, дорогая, у меня и мыслей не было таких. Я же от души помочь хочу.
— Надо же! А мне уже чудиться начинает. — Все же пришлось наступить на дикое желание выплеснуть все эмоции до конца. — Рада, что встретила понимание и отзывчивость. А то такие времена, все норовят воспользоваться ситуацией. Но ты же не такой? — Даша смотрела в глаза, вложив всю резкость и не допуская ни малейшей двусмысленности. — Но, знаешь, я не иду на поводу шантажа, даже если очень страшно.
Уже в кабинете Даша поймала себя на мысли, что руки дрожат и бешено колотится сердце. Ведь Григорий сказал все верно — вся шаткость нового положения обнажилась с ужасающей простотой. Она была никем, а хуже всего было то, что ожидать помощи и поддержки здесь, на работе, не приходилось. Сил уже не оставалось, и слезы покатились сами по себе, не спрашивая разрешения.
— Даша, у тебя кофе нет? — На пороге возник Сычев. — Ого! Что так? Кто обидел? Признавайся!
— Никто. — Она попыталась быстро вытереть слезы, но было уже поздно.
— Да ладно тебе, давай в двух словах. Все равно выходить на люди прямо сейчас не стоит. Водички выпей, подыши глубоко. Ну и рассказывай. Мне можно. Я — могила. — Максим провел по губам пальцами, показывая, что они на замке.
— Что рассказывать? В тридцать пошла переучиваться. Отделение новое, а без опыта я одна. Все только и говорят, что блатная и чья-то пассия. Не могу. Надо возвращаться в поликлинику. Не думала, что так получится.
— Расслабься! У Чаусова нет блатных. Он старый, авторитетный и плевать ему на указания сверху. Если бы не его имя — давно бы уже задвинули куда-нибудь, да боятся. Это все знают, а шепчутся по привычке. Раз Евгений Степаныч решил тебя взять — значит, ты нужна ему. А про сплетни не думай, они всегда у нас были, есть и будут. Так как? Угощаешь?
— Угощаю. — Даша открыла шкафчик. — Заодно и себе сделаю. Разговор с Максимом успокоил, хотя и не развеял всех сомнений.
Все хорошо — это когда дома понимание, на работе спокойствие и арсенал необходимых знаний, а в душе гармония и уверенность в завтрашнем дне. Из всего перечисленного не было ничего, а потому оставалось лишь улыбнуться и попытаться убедить себя, что «терпение и труд все перетрут». Но больше всего на свете хотелось уткнуться в грудь кого-то самого надежного и любящего, заплакать изо всех сил и услышать, что это и не горе совсем. Вот тогда и не страшны будут препятствия, не остановят трудности, а быть сильной, независимой и гордой будет легко и радостно.
Вечером пришлось идти в автошколу, и домой Даша возвращалась поздно. Она не спеша шла по опустевшей улице, устало помахивая сумкой и перебирая мысли, которые сменялись, как слайды в старом диафильме, но почему-то представляясь в черно-белых тонах. Мечты, желания, стремления — все, в конце концов, упиралось в деньги. Вот-вот наступит август, не за горами сентябрь, и нужно собирать в школу Лену. А она практически самовольно распределила все семейные сбережения, добавив чувство вины за всю сумасбродность идей. Остановиться сейчас — значит навсегда потерять веру в себя и свои силы. Но и как жить дальше, было загадкой. Даша подняла голову, с наивной надеждой найти в расположении звезд ответы. Она и раньше не считала себя необыкновенной, а сейчас ощутила полную беззащитность перед будущим. Но нужно, в первую очередь, подумать о дочке. Невозможно научить верить в мечту, добиваться цели и стремиться, рассказывая выдуманные истории и приводя примеры чужих людей. Так же как невозможно научить не воровать, воруя, научить работать, лежа на диване, и научить не пить, пропивая все деньги. Все, что делает сейчас она, будет лежать в основе характера Леночки и ее восприятия мира. Только поэтому она будет пытаться изменить хоть что-то, чтобы потом ее дочка смогла начать жизнь не с чистого листа.