Сергей Изуграфов – Забытый демон. Детективная серия «Смерть на Кикладах» (страница 9)

Внезапно старая железная дверца, скрипнув, приотворилась, и из-за нее высунулась светло-русая взлохмаченная голова. С испугом оглядевшись по сторонам, голубоглазый юноша лет семнадцати, с жидкой кудрявой бороденкой на заплаканном безусом лице, по виду и одежде из русов-изуграфов16, работавших подмастерьем при храме на восстановлении древних фресок, отчего и одежда его была обильно испачкана красками и мелом штукатурки, увидев старика, радостно вскрикнул и, выйдя к нему, зачастил скороговоркой на диалекте русов, хорошо известном библиотекарю.

– Отче, отче! Отец Феофан! Слава Богу, я уж думал, сгинули, не ровен час! Вас лишь дожидаюсь, батюшка! Уходить бы надобно! Боязно оставаться, придут ведь! Не помилуют латиняне, ироды окаянные…

– Уходить? – после долгой паузы отозвался старик на том же наречии, оглянувшись сперва на дрожавшего всем телом подмастерье, а потом на купола храма, сиявшие на солнце. – Куда? Некуда уходить…

– Батюшка, отец Феофан, как же некуда? Все отцы ушли уже! И отец Григорий, и отец Никодим… И служки с ними: Корнилий-хромой да Алипий. Иконы взяли, что могли, книги с писаниями святых отцов. Чай, не отнимут, аспиды проклятые! Сказывали: в монастырь! На Святую Гору!17 Идти бы надобно, батюшка! Да тихо ты, Фекла! – добавил он раздосадованно.

Маленькая пестрая собачонка, повизгивая, выскочила из-за двери и заливисто залаяла, радостно виляя куцым хвостом, ластясь к старику. Тот медленно опустил руку, коснувшись ее головы, и она, заурчав от счастья, сразу начала вылизывать ему ладонь горячим шершавым языком. Он достал из-за пазухи небольшую хлебную корочку, и собака мгновенно подхватила ее маленькими острыми зубками и принялась грызть.

– На Святую Гору ушли? Все? – снова отстраненно поинтересовался монах, внимательно наблюдая, как собака ест и словно мучительно раздумывая о чем-то своем. – И что, при храме никого не осталось? Ни одной христианской души?

– Истинный крест, в Великую Лавру18 подались, мол, там латиняне проклятые не тронут, – частил молодой рус, отводя глаза. – Как стражники городские разбежались, так сразу собрались и ушли. Один вас дожидаюсь, вон и в дорогу собрал уже все. Пора бы и нам, отче!

– И никого больше? – отчего-то гнул свою линию старик, не глядя на юношу.

Молодой иконописец сбился и, понурив голову, тихо произнес:

– Только отец Андрей с братией у ворот встали… Отказались уходить! С оружием, крестами и хоругвями19 стоят, творят молитвы… Да долго ли простоят супротив такой силищи! – добавил он в сердцах, подняв голову и взглянув сбоку в лицо библиотекарю. – Ведь всего одиннадцать их! Старики же все, монахи, не воины! Что они смогут? Три меча на всех, из тех, что стражники побросали, уходя. Неужто хотят победить ворога? Побьют ведь их насмерть, как есть побьют!

Монах, выслушав его, неожиданно улыбнулся, просветлев лицом и, легко поднявшись на ноги, перекрестился на купола Храма Святых Апостолов.

– Одиннадцать, говоришь? Значит есть еще одно место, спаси Христос!.. – непонятно заметил он, не глядя на молодого человека, в недоумении пытавшегося разгадать смысл его слов.

Снизу вдруг раздался дикий восторженный рев: толпа атакующих, преодолев сопротивление ополчения, ворвалась в ближайший к храму жилой квартал и принялась за грабежи. Был слышен лязг оружия, удары, треск выламываемых дверей и окон, женские крики и ржание лошадей. Старик вздрогнул и повернулся к подмастерью, неловко переминавшемуся с ноги на ногу. Бросив взгляд на книги, лежавшие на земле, и на юношу, старик медлил недолго.

– Победить, говоришь? Нет, сынок… Не победить, а уйти хотят праведно, вслед за апостолами, – проникновенно и торжественно произнес он, бережно поднимая с земли сверток с книгами. – Но вот что: тебе теперь мешкать и в самом деле нечего. Ты иди, отрок! Рано тебе это еще понимать, а видеть воочию и вовсе без надобности… Возвращайся домой, на Русь. Мое же место здесь, с братией. Спеши!

Юноша потерял дар речи. Но, видимо, хорошо зная старшего товарища, он понял, что тот не шутит и мнения своего не изменит. Растерянный и испуганный, русич стоял перед старым греком, не в силах двинуться с места. Крупные слезы ручьем покатились по его лицу. Утирая их рукавом рубахи, он судорожно всхлипывал, дрожа всем телом. Старик положил руку на худое вздрагивающее плечо и, смягчившись, произнес:

– Ну, Ваня, будет рыдать-то!.. Господь не оставит! Возьми с собой торбу с книгами. Что мог… Все остальное огонь забрал… В любой монастырь принесешь – к настоятелю сразу неси, тебя за них ласково примут, наградят. Накинь ту старую хламиду, в келье лежит, она рваная, никто не польстится. Иди к воротам, что в гавани. Там венецианцы выпускают. Пока выпускают… Один через ворота не ходи, дождись, как братия победней из других монастырей пойдет, – с ними шагай. Да хромай явственней, пусть решат, что калека. Кому в рабы калека надобен… Одежду и лицо сажей затри. Да глаз не поднимай, бить будут, обшаривать – терпи. Помни: спаси книги! Все. Храни тебя Господь! А я помолюсь за тебя. И не бойся ничего! Прощай! Спаси Христос! Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь! – и старик, благословляя на дальнюю дорогу, трижды перекрестил подмастерье.

– Прощайте, отче, – всхлипнул юноша, поцеловал старику руку, и, наскоро зайдя в келью за вещами, понуро побрел, то и дело спотыкаясь под тяжестью ноши, вниз с холма, в сторону городской стены, противоположную той, откуда еще доносился шум боя, крики жителей и треск пожара.

Старик проводил его взглядом, еще раз трижды сотворил крестное знамение вслед ушедшему, вошел в келью, начисто умылся и встал на колени перед образами, у которых ярко горела небольшая масляная лампадка.

Собачонка осталась снаружи лежать на земле, сонно щурясь на яркое солнце, что подбиралось к зениту. Время от времени она вскидывала голову, прислушиваясь к шуму, доносившемуся от подножия холма, встревоженно оглядывалась на келью, но видя спокойствие хозяина, снова укладывалась головой на лапы.

Старик читал молитву размеренно и спокойно, словно ничего не случилось, и этот день ничем не отличался от других дней его долгой жизни. Закончив читать, он встал, переоделся в чистое льняное белье, новый подрясник,20 который берег два года для особого случая, и черную рясу тонкой шерсти, что носил исключительно по праздникам.

Достал из ниши миску с засохшим хлебом и полбой21, покрошил хлеб помельче, залил зерно и сухари водой из кувшина и поставил миску у двери в келью – для собаки. Снял с полки свой монашеский куколь22 и надел его на голову. Дверь в келью закрывать плотно не стал, захватил с собой посох и направился к главному входу в храм.

Он шел легко и спокойно, распрямившись и подставив лицо под солнечные лучи, словно помолодевший и полный сил. Фекла вскочила, подбежала к дверце в келью, удивленно обнюхала оставленную для нее миску, – монах кормил ее обычно дважды в день, утром и вечером, – облизнулась, но заметив, что хозяин уходит, быстро потрусила за ним вслед.

Передовой боевой отряд венецианцев численностью в двести человек достиг холма, на котором высился Храм Святых Апостолов, ровно в полдень. В кольчугах, с мечами и длинными зазубренными копьями отряд морской пехоты – «скаполи»23 – быстро окружил холм. «Арсеналотти»24 – элита венецианской гвардии дожа, – вооруженные тяжелыми арбалетами, разбившись на три группы по двенадцать человек, по команде предводителя направились к главному входу, у которого стояла в ожидании небольшая группа монахов с хоругвями, и остановились полукругом, не доходя двадцати метров до ворот. Два офицера, сидевшие верхом, медленно двигались следом в сопровождении дюжины пеших телохранителей, вооруженных до зубов. Всадники не торопились, внимательно рассматривая храм и людей, стоявших у входа.

Если невежественные крестоносцы грабили все подряд, надолго увязнув в жилых кварталах, то венецианцы вели себя иначе, прекрасно понимая, в каком городе они находятся. Входя поочередно в церкви и храмовые хранилища, они захватывали сами храмы и с ними – все их несметные богатства, произведения искусства и священные реликвии. Они не спешили. Делали все четко, осторожно, стараясь зря не рисковать. На Империю ромеев и подвластные ей территории у них были свои собственные далеко идущие планы…

Предводитель отряда, венецианский вельможа лет пятидесяти, Марко Санудо, которого сопровождавшие его воины называли «капитаном», – крепкий бородатый мужчина в дорогой одежде, с крупными чертами волевого лица, – отдавал приказы, сидя на великолепном коне, покрытом красной парчовой попоной, расшитой золотой нитью. Солнце, стоящее в зените, ярко отражалось от стального нагрудника, поверх которого висела массивная золотая цепь, свидетельствующая о том, что ее хозяин знатного происхождения.

Племянник самого великого дожа Энрико Дандоло и его доверенное лицо Санудо знал Константинополь, как свои пять пальцев. Недаром он провел здесь столько лет в качестве посла Венецианской Республики. Именно ему было поручено захватить главные храмы города вместе с их драгоценным содержимым. Он знал, что делать, куда идти и что именно искать. Два главных храма столицы – Святая София и церковь Святых Апостолов – интересовали его в первую очередь. Вернее сказать, не сами храмы: венецианский купец и полководец был давно равнодушен к религии, а несметные богатства, которые они хранили. Золото и богатства были для него превыше всего. Зная эти качества своего племянника, великий дож мог не сомневаться, что его приказание будет выполнено передовым отрядом несмотря ни на что. «Капитан» – это прозвище Марко получил в Венеции за свои грабительские морские походы против Генуи – никогда не давал волю сантиментам, когда речь шла о прибыли для Республики и для себя лично.