Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах (страница 27)

– Какой ужас, – с чувством сказала Мария, крепко держа мужа за руку. – Мы никак не можем в это поверить! Как это могло произойти? Мне так жалко Катерину. Мы пришли ее поддержать и проведать бедного Костаса. Может, мы чем-то сможем помочь, Алекс? Вы только скажите!

– Да, Алекс, безусловно, – подтвердил Димитрос. – Все медицинские расходы мы берем на себя! Это не обсуждается! – решительным жестом отмел он любые возможные возражения. – Костаса ранили на вилле Аманатидисов! Да еще во время нашей свадьбы! У меня это просто в голове не укладывается! И, кстати, – повернувшись к инспектору, проникновенно добавил он, – спасибо вам, инспектор, что не стали тревожить наших гостей. И хотя я уверен, что гости не имеют к этому отношения, тем не менее, мы окажем вам полное содействие в расследовании. Поверьте, мы этого не забудем.

Инспектор Антонидис просиял и поклонился в ответ, бросив благодарный взгляд в сторону Смолева.

– Ну что ж, в таком случае, давайте навестим Костаса и Екатерину, – предложил Смолев. – К сожалению, сказать что-то определенное по поводу случившегося сейчас мы не можем. Если вы не против, сначала мы с инспектором зададим ему несколько вопросов, а вы пока пообщаетесь с Катериной. Костас еще слаб. Мы не будем долго его утомлять.

Стены внутри больницы были выкрашены в нежно-салатовый цвет, большие квадраты люминисцентных ламп дневного освещения заливали ярким светом широкий больничный коридор.

По коридору быстро и деловито сновал медперсонал, немногочисленные пациенты в синих халатах сидели у дверей перевязочных с отрешенно-печальным видом, два дюжих санитара с громким металлическим лязгом выкатили из операционного блока каталку с пациентом и покатили ее вдоль по коридору, в сторону палат. Каталка была тяжела и все время рыскала вправо. Пациент был без сознания, с заострившимся желтым лицом.

Алекс поежился: он терпеть не мог больниц, их специфического запаха, холодного света, почти физического ощущения человеческой беды и боли, которые, словно накапливаясь за многие годы, формировали эту больничную ауру.

Смолева не страшила смерть на поле боя, он давно привык к ее присутствию, как говорил Фудзивара-сенсей, за своим левым плечом. Он научился сохранять хладнокровие в самых тяжелых ситуациях, не боялся крови и ран, но его страшило бессилие и беспомощность.

Хемингуэй был прав во всем, подумал он. Не приведи Господь стать «овощем» и потерять человеческий облик…

Вышедший навстречу прибывшим лечащий врач, который оперировал Костаса, поздоровался с уже знакомым ему инспектором уголовной полиции, и Антонидис, в свою очередь, представил ему Смолева.

Врач – коренастый грек, лет пятидесяти, с очень загорелым, гладко выбритым лицом и добродушно блестящими черными глазами, был в халате, перчатках и хирургической маске, сдвинутой до подбородка.

– А, так это вы оказывали пострадавшему первую помощь? – поинтересовался он на неплохом английском. И после кивка Алекса добавил: – Прекрасно. Вы спасли парню жизнь. Извините, не могу пожать вам руку, спешу на операцию, в другой раз, – и уже убегая в сторону операционного блока, сказал: – Инспектор, все, что я могу вам разрешить – это десять минут с больным, не более! Слышите? Десять минут! Медсестра проверит!

– Десяти минут нам хватит, инспектор, – в ответ на немой вопрос Антонидиса подтвердил Алекс и потянул дверь палаты на себя.

После разговора с Костасом, который был действительно еще очень слаб и нуждался в отдыхе, мало что прояснилось – скорее, все еще больше запуталось!

Инспектор, извинившись, покинул Алекса: необходимо было составить рапорт о происшествии и отправить в департамент уголовной полиции в Афинах вместе с результатами проведенной экспертизы пули и найденного золотого порошка.

Алекс с облегчением отказался от предложенного инспектором авто: прогулка пешком через парк ему была сейчас очень необходима, чтобы привести мысли в порядок.

– Это Никос, отец Костаса, – дождавшись, пока Смолев освободится, Катерина подвела к нему невысокого седого грека с обветренным морщинистым лицом старого моряка, уже в возрасте, но еще крепко стоявшего на кривых ногах. – Алекс, Никос не говорит по-английски, но я переведу.

Старый грек крепко стиснул руку Алекса обеими шершавыми, как наждак, ладонями и, не выпуская, со слезами на глазах произнес хриплым голосом несколько фраз на греческом и вопросительно взглянул на девушку.

– Он говорит, – начала переводить Катерина, сама едва сдерживая слезы. – Он говорит, что вы спасли жизнь его сыну, так сказал хирург. И что теперь у вас на острове есть вечный должник. Никос говорит, что он только старый рыбак, но он сам, его дом и лодка в полном вашем распоряжении в любой момент. Только скажите слово!

Смолев, как мог, утешил старика, сказав, что Костас обязательно поправится, все медицинские расходы будут оплачены Аманатидисами, и Никосу не надо ни о чем волноваться. Теперь нужно просто подождать, пока Костас настолько окрепнет, что его выпишут. Тепло попрощавшись со старым рыбаком, Катериной и молодоженами, Алекс вышел на улицу, пересек дорогу и вошел в парк.

С облегчением он вдохнул полной грудью свежий воздух: пахло цветами, эвкалиптом, чем-то хвойным, возможно, пинией. Он дышал и никак не мог продышаться. Все-таки, он терпеть не мог госпиталей. В свое время он отдал им не один месяц жизни.

Свежий северный ветер с моря, что начинал в июле дуть с восхода солнца и прекращал только на закате, а местные называли «мельтеми», – нес запах соли, йода и водорослей, смешиваясь в парке с хвойными и цветочными ароматами.

Пожалуй, здесь стоит задержаться, подумал Смолев, облюбовав удобную скамейку в тени развесистого платана, и еще раз вдохнул всей грудью. Вот она, та самая талассотерапия, будь она неладна вместе с тем кардиологом…

Усевшись поудобней, откинувшись назад на спинку и прикрыв глаза, Алекс потер пальцем левый висок и попытался мысленно систематизировать известные ему факты.

Итак, что нам известно на этот час? Первое. Во время свадьбы Димитроса и Марии на вилле «Афродита», куда было приглашено около ста человек, в десять часов пятнадцать минут вечера на Костаса, обходившего по просьбе Катерины номера правой галереи, было совершено нападение. Совершено неизвестным лицом в тот момент, когда студент находился в тупике галереи у восьмого номера, в котором десять лет проживали супруги Перренель и Николас Файер.

Со слов раненого, он шел по галерее от первого номера по направлению к восьмому. Когда он был у пятого, ему показалось, что по лестнице к восьмому номеру кто-то поднялся. У него было полное ощущение, что это были Николас и Перренель – «старички», как он их назвал.

Николас и Перренель всегда были добры к нему. Перренель ласково звала его «внучек» и, пока Николас делал вид, что отворачивался, каждый раз совала пареньку в руку монетку в два евро.

Костас любил стариков и решил подойти поздороваться, но не успел: дверь номера уже закрылась. Он пожал плечами и вернулся к пятому номеру, собираясь продолжить свой обход, но в этот момент снова услышал чьи-то торопливые шаги по лестнице, что вела к тупику галереи. Обернувшись на неясный звук, опять успел заметить только мелькнувшую одинокую тень.

Костас подумал, что кто-то из гостей перепутал свой номер с номером стариков, и решил помочь. Он постучал в дверь, она легко отворилась. Юноша увидел, как неизвестный роется у стариков в шкафу. На скрип двери тот повернулся, – яркая вспышка ослепила Костаса, от сильного удара в грудь он упал и потерял сознание. Как выглядел этот неизвестный, Костас не смог сказать ничего вразумительного. Какой-то темный силуэт. Пока больше ничего не смог вспомнить. Куда делись старики, если это действительно они были там, – тоже неизвестно. Может быть, вспомнит позже, выразил надежду инспектор уголовной полиции.

По данным экспертизы, пуля, попавшая в Костаса, была выпущена из старой модели браунинга, давным-давно снятого с производства, еще до второй мировой войны. Калибр 6,35 мм, оболочечная, порох бездымный. Такая малокалиберная оболочечная пуля с мощным зарядом (а бездымный порох втрое мощнее дымного) пробивала слой мышц и застревала внутри тела, полностью отдавая ему свою энергию. Поэтому, несмотря на малый калибр, Костаса развернуло и отбросило от двери.

Пистолет серийно выпускался бельгийской компанией «Fabrique Nationale d’Armes de Guerre Herstal» с тысяча девятьсот шестого года. Это был один из типов пистолетов, что разрешалось приобретать за свой счет и использовать вне строя офицерам российской императорской армии.

Ну, и «вишенка на торте»! – порошок, что был рассыпан на полке шкафа, в котором рылся неизвестный, оказался золотым, более того – золотом высшей пробы.

Вот и все, чем пока располагает следствие.

Ах, да, судя по отсутствию книг, бумаг, перьев и чернильницы, а также подсвечника, основание которого оставило явственный круглый след на полочке конторки, залитой свечным воском – старики Файер ушли сами, прихватив эти вещи с собой.

Странно получается. Чернильницу с перьями забрать, а червонное золото в шкафу, значит, оставить? Уходя, всегда забирают самое ценное. Выходит, что для Николая Францевича, как он на русский манер представился Смолеву, бумаги и чернила с перьями были намного ценнее золота чистейшей пробы? Да стоимость только той кучки, что смел в бумажный пакетик для улик инспектор Антонидис с полки шкафа и деревянного пола, превышает стоимость всего остального, что находилось в комнате. И неизвестно, сколько там было всего золота. Очевидно, что большую часть грабитель прихватил с собой.