Сергей Иващенко – Когда мы были вместе (страница 2)

Так вот о «хорошем дядьке».

Купили мне родители велик, «Орленок». Он был мне чуть великоват, и я не доставал до педали, когда она находилась в нижнем положении. Поэтому процесс слезания-залезания был весьма затруднен. Но разве это могло остановить мальчонку, получившего возможность расширить свое жизненное пространство? В город я пока боялся выезжать, а по городку и гарнизону путешествовал смело. И вот еду мимо клуба офицеров и чувствую, что одну ногу заклинило – штанина попала в цепь. А одной ногой прокрутить педаль-то не могу… Велик едет все медленнее, и скорое падение неминуемо. И вдруг чья-то сильная рука хватает велосипед за багажник: «Спокийно, спокийно, зараз зупынымся…»

Остановились. Оказывается, это киномеханик из клуба. Он тоже был на велосипеде. Кстати, для местных велосипед, ровер на галицийском диалекте, был в те времена первейшей вещью, когда своих машин почти не было, а автобусы ходили плохо. Вот и он возил на багажнике металлический ящик, в который складывал кинопленку.

Помог высвободить закусанную штанину.

–Ты робы, як я, – и показал на свои брюки, прихваченные прищепкой, чтоб не болтались при езде.

С тех пор прошло больше 60 лет. А я помню этого хорошего дядьку.

Глава 3

БАБУШКА

С нами в Стрый приехала мамина мама, то есть, моя бабушка, Калинина Анна Ефимовна. Она прожила всю жизнь в той самой Засновке, о которой я говорил в начале повествования. Муж ее, мой дедушка, Василий Максимович, пропал без вести под Харьковом в 1943 году. В начале 50-х годов все четверо ее детей разъехались по городам. А ей, с выбитой коленной чашечкой, одной как жить в деревеньке? На тяжелых работах хроменькой уже не сдюжить, а пенсия ей за мужа не полагалась, так как пропавший без вести не считался погибшим за Родину. Вот мама и взяла ее к себе, чтоб за внуком присматривала да по дому помогала.

Родилась бабушка при царе в 1904 году. Рассказывала мне, что плакала, когда свергли государя, потому что ничего плохого он ни ей, ни ее близким не сделал. Ведь помазанник Божий, а с ним так жестоко поступили. А в Бога бабушка Нюра верила, хотя и не выпячивала свои религиозные чувства. Дочь – учительница, зять – офицер, им положено быть атеистами, ну, а ей, стало быть, надо подстраиваться под ситуацию.

Но меня она втихаря покрестила еще в Нальчике, а потом и маме призналась в этом. Особо о Боге она со мной не говорила. Только однажды позвала на кухню, открыла ящик стола, приподняла подстеленную клееночку:

–Смотри, что у меня есть!

А там Иисус Христос, иконка простенькая на картонке.

–Это Боженька…

А когда я был уже школьником, она мне как-то сказала:

–Вот ты, Сережка, говоришь, что Бога нет. А я недавчик белье гладила, да так устала, что никаких сил нет. И говорю про себя: « Помоги мне, Царица Небесная». И вдруг мне так легко стало…

Я ей тогда ничего не сказал, а вот запомнил на всю жизнь.

И еще я помню, что стою с ней в церкви. Мне лет пять, не больше. Людей много. На колени встают, крестятся. Я озираюсь по сторонам. А вокруг красота неописуемая! Как будто все вокруг из золота, да еще и залито солнечным светом, что для пасмурного дождливого Стрыя большая редкость. Так и осталось на всю жизнь это ощущения света, тепла и радости в детской душе.

А кто же были те молящиеся? Да, украинцы, конечно, русских, наверное, на той службе по пальцам можно было перечесть. Но все молились одному и тому же Богу и Сыну Его. Это и было тем общим объединяющим началом, на котором и можно было строить взаимопонимание между ними и нами.

Позже, будучи уже школьником, я зашел в католический костел, что возвышался готической громадой в центре Стрыя. Вышел оттуда с совершенно другим настроением, подавленный даже запуганный. Хоть мне вокруг все говорили, что Бога нет, и я, в конце концов, в это уверовал на долгие годы, опомнившись только уже в зрелом возрасте, но тогда в глубинах незрелой души затаилось такое чувство. Если Он есть, то в русской интерпретации Он добрый, поднимающий тебя в эту солнечно-золотую высь, чтобы ты, напитавшись этого благодатного света, стал лучше. А тот, которому поклоняются в вонзающихся в небо готических храмах, наверное, тоже справедливый, всевидящий, но суровый, даже злой, давящий тебя за грехи твои.

А галичане, они, в какую сторону ветер дунет, к тому краю и прибиваются. Были православными, да соблазнились на папские посулы, став униатами. То есть, по форме вроде как православные, да с католической начинкой. При «советах» их опять в православие вернули, так как церковь ту, униатскую, прикрыли за пособничество фашистам да бандеровцам. Когда с бабушкой мы в храме стояли, он православный был, потому и взаимопонимание там можно было найти. А теперь он опять греко-католический. Может, в этом метании и есть суть галицийского характера, расползшегося по всей Украйне и сделавшего из нее то, что мы имеем несчастье лицезреть?

Но вернемся к бабушке. Каково было ей, у которой в роду одни Иваны да Марьи, оказаться в этом чужом и даже чуждом ей крае? Конечно, русскоговорящий городок смягчал ситуацию, но она и в город выходила, в ту же церковь, на рынок, даже торговала на барахолке отрезами, да офицерскими сапогами, что выдавались отцу и оставались неиспользованными.

Помню, как рассказывала мне, что поругалась с одной торговкой, которая всучила ей что-то не очень свежее.

–Я ей говорю, ты верующая? И я верующая. Как же ты тогда не боишься обманывать людей?

Чем кончился конфликт, не помню. Но, ругаясь, они понимали ж друг друга. Одна на русском языке, другая на местном украинском. Так она и с другими местными тетками потом общалась, но уже по-хорошему.

Их много приходило в городок из соседних сел. Договаривались с офицерскими женами и носили молоко. А еще собирали лушпайки – овощные очистки, чтоб свою скотину кормить. И нам тоже молоко носили и лушпайки у нас брали, и очень даже неплохо общались с бабушкой. На том основании, что они – верующие люди. А перед Рождеством или Пасхой приносили гостинцы – очень вкусную выпечку, которую называли общим словом – тистэчки.

–Зи святом, пани Аня!

Думала ли бабушка, что на склоне лет станет пани? Но так там ко всем обращались, по привычке, идущей от польских времен, как говорили местные, «с за Польши»

А в 61 год бабушка заболела острым лейкозом и сгорела за пару месяцев. Умерла во Львове в гематологическом центре, что на улице Пекарской. Я по ней потом частенько проходил мимо того центра, когда учился во Львове в университете, и бабушку Аню вспоминал.

Похоронили ее на кладбище в Стрые среди нерусских могил. За всю свою жизнь я раз пять бывал в местах своей молодости. Ходил и к бабушке на могилку. Подчищу, подправлю слегка, помолюсь, как умею. Но теперь уже все: дорога туда закрыта.

Глава 4

УКРАИНСКИЙ МЫ УЧИЛИ

В Стрые было десять школ. Четыре русских, шесть украинских. Примерно таким и был национальный состав города. За счет военных русскоговорящих людей в городе было достаточно много. Я, понятное дело, учился в русской школе, которая находилась на той самой Грабовецкой улице, за пределами военного городка. Но довольно близко к нему, поэтому в ней училось большинство офицерских детей, да и половина учителей были женами офицеров.

Со второго класса мы учили украинский язык и литературу. Те ребята, кто приехал в Стрый в более старших классах, от украинского, по заявлению родителей, могли быть освобождены. Но процентов 80 детей украинский учили.

Ничего в этом плохого не вижу. Раз живешь в республике, знать ее язык надо. Да и польза в том большая для общего развития. Знание языка дает возможность лучше понять душу народа. Вот и я могу сказать, что неплохо познал внутреннюю суть западных украинцев. И если уж высказываю о них какие-то отрицательные суждения, то имею на то достаточно оснований, как говорится, не хаю огульно, а со знанием дела. Но и хорошее я могу видеть лучше других, не знающих языка и тем более диалекта. А хорошее, конечно, есть, надеюсь, я его тоже не обойду стороной.

Украинский язык и литературу у нас преподавала Алла Андреевна Гутникевич. Не уверен, что она «западенка», скорее всего – восточница. Говорила на хорошем литературном украинском языке, кстати, и по-русски, общаясь с коллегами и учениками вне уроков мовы, говорила без малейшего акцента. Другими словами, была она достаточно грамотным педагогом, но требовательна до жути, я бы даже сказал – злая. Мы все очень боялись ее. На уроках украинского языка и литературы была идеальная дисциплина. Даже второгодники, записные школьные хулиганы, побаивались ее, а она умела находить с ними общий язык.

Помню, классе в пятом или шестом, на уроке литературы, Алла Андреевна спросила одну отличницу, другую. Общий вердикт: «Сидай! Два!» Она бросала на класс гневные взоры, а в голосе ее звучал металл, не предвещавший нам ничего хорошего. Тишина была мертвая, все прижухли, втянув головы в плечи. Палец ее скользил по журналу: «Пидэ видповидаты…»

И выбор пал на меня. Выхожу к доске, руки, ноги дрожат. Что-то блею дрожащим голоском. Вроде все сказал, что мог, замолчал, ожидая гневной тирады. В классе повисла мучительная тишина. И вдруг:

–Чудово! Чудово! Пьять з плюсом…

Гора упала с плеч. Счастье-то какое – угодить Алле Андреевне!