Сергей Иванов – Родословная (страница 1)

Сергей Иванов

Родословная

Эпиграф

«Эта книга — не историческое исследование. Это семейное предание, оформленное как роман. Все совпадения с реальными историческими личностями — не случайны, но автор не претендует на документальную точность. Это история о том, как память и интуиция помогают восстанавливать утраченные нити времени»

Глава 1. Ранняя осень 1408 года. Абатур-мурза, посол хана Булат-Салтана

Он проснулся от холода. Не от того лютого, что кусает до костей и заставляет проклинать мир, а от утреннего, степного — влажного, тягучего, когда воздух ещё не прогрелся, но уже чувствуешь: сегодня будет жарко. Это была ранняя осень. Степь уже пожелтела, но ещё не выгорела. Трава стояла высокая, жёсткая, с серебристыми метёлками на концах. По ночам уже случались заморозки, но земля за день оттаивала, и к полудню можно было ходить в одном бешмете. Абатур-мурза открыл глаза. Над ним — бесконечное небо. Ещё серое на востоке, но уже розовеющее у самого края земли. Ни одного облака. Степь не терпит ничего лишнего. Он лежал на спине, подложив под голову седло. Вокруг — редкие кусты сухой полыни, горькой и пьянящей. Ни дерева, ни колодца. Только земля и небо. Рядом, в двух шагах, догорал костёр. Угли ещё дышали жаром, но пламени уже не было. Абатур протянул руку — нет, не греет. Значит, спал долго. Слишком долго.

— Батур.

Голос низкий, с хрипотцой. Абатур не повернул головы — узнал. Старый Карач, его оруженосец и телохранитель, сидел на корточках у костра, помешивая угли короткой палкой.

— Батур, — повторил старик. — Вставай. Сегодня надо быть в Рязани.

— Знаю, — ответил Абатур и сел.

Он был высок ростом, широк в плечах. Тридцать два года — лучший возраст для воина. Руки в шрамах, пальцы жёсткие, сбитые о тетиву и рукоять сабли. Но лицо — не грубое. Тонкие скулы, прямой нос, тёмные глаза, которые могли быть ласковыми с женщиной и холодными как лёд с врагом. Он был мурзой. Сын князя. В Орде это значило много. Здесь, на Руси, — почти ничего.

На Абатуре — бешмет из тёмно-синего сукна, стёганый, с серебряными нашивками на груди. Поверх — кольчуга, лёгкая, не для парада, а для дороги. Кольца мелкие, кованые, каждое проверено в бою. На поясе — сабля в кожаных ножнах с медным навершием. Рукоять простая, без камней: он не любил украшать оружие. Сабля — это смерть, а смерть не украшают. На голове — высокая шапка из чёрного каракуля, с малиновым верхом. Знак знатности. Далеко видно. Сапоги — мягкие, из жёлтой юфти, без каблука, чтобы нога не уставала в стремени. Карач был одет проще: стёганый халат, старый, заношенный, с заплатами на локтях. На поясе — нож и небольшой топор. Лицо в морщинах, как высохшая земля. Ему было под шестьдесят, но руки его помнили сотню битв.

Они стояли в степи, в полудне пути от Оки. За спиной — Большая Орда. Впереди — Рязань. Лагерь был маленький: четыре человека.

Абатур-мурза — посол. Карач — оруженосец, он же переводчик, он же старый волк, знавший русские обычаи лучше самих русских. Темир — молодой воин, племянник Карача. Коренастый, молчаливый, с лицом, которое никогда не улыбалось. Бекбулат — конюх и повар, толстый, ленивый, но готовивший так, что сам хан облизывал пальцы.

Лошадей — шесть. Три под седлом, три запасные. Абатур не ездил с малым обозом: в степи лишний конь — лишняя жизнь.

Абатур поднялся на ноги. Отряхнул бешмет. Взглянул на восток — там, где небо уже порозовело, но солнце ещё не показалось из-за края земли. Он повернулся лицом к Мекке. Её направление он определил накануне вечером по звёздам — Карач научил его этому ещё мальчишкой.

— Аллаху акбар, — тихо сказал он.

И начал молитву. Ракаты. Поклоны. Колени касаются холодной земли. Ладони раскрыты. Губы шепчут суры. Ветер — единственный свидетель — играет полой его бешмета. Рядом, в двух шагах, Карач тоже молился. Старик был медленнее, его суставы хрустели, когда он опускался на колени, но он не пропускал ни одного движения. Темир и Бекбулат — чуть поодаль. Четыре фигуры в степи, обращённые к восходу. Когда молитва кончилась, Абатур посидел ещё немного на корточках, глядя на светлеющее небо. Карач подсел рядом.

— Ты думаешь о чём-то, мурза, — сказал старик. Не спросил. Утвердил.

— Думаю, — ответил Абатур. — Человек, который не думает перед дорогой, не доедет до конца.

— Мудро, — кивнул Карач. — Кто сказал?

— Я сказал. Только что.

Карач усмехнулся.

— Твои слова будут жить дольше тебя.

— Все слова живут дольше тех, кто их сказал, — ответил Абатур. — Даже слова глупца.

Он встал, потянулся. Хрустнули позвонки.

— Бекбулат, — позвал он. — Что на завтрак?

Бекбулат, кряхтя, достал из вьюка большой медный котёл. Поставил его на угли, которые Карач снова раздул.

— Сегодня, мурза, — сказал Бекбулат, почёсывая живот, — будет шурпа.

— Шурпа? — переспросил Темир. Его обычно молчаливое лицо чуть оживилось.

— Шурпа, — повторил Бекбулат с достоинством. — Не та, что варят на ханской кухне, где мясо уже три дня лежит. А та, что варят для тех, кто умеет ждать.

Он вытащил из мешка баранью ногу. Мясо было тёмно-красным, с тонкими прожилками жира — свежее, ещё хранившее тепло забитого накануне барана.

— Где ты взял барана? — спросил Абатур.

— Вчера, пока вы спали, я ходил к кипчакам вон за тот курган, — Бекбулат махнул рукой на юг. — У них всегда есть лишний баран для путника. Я дал им соль и старую подкову. Они сказали: «Бекбулат, ты грабишь нас». Я сказал: «Я торгуюсь. Это разные вещи».

Абатур улыбнулся краем рта. Бекбулат умел договариваться.

Мясо пошло в котёл. Следом — вода из кожаного бурдюка. Бекбулат бросил в кипяток луковицу, крупно нарезанную, потом морковь — жёлтую, сладкую, потом репу. Достал из отдельного мешочка чеснок — головку, три зубчика, раздавил ножом плашмя и бросил в котёл вместе с шелухой: «Шелуха даёт цвет, мурза. Золотой цвет. Богатый».

— Соль, — сказал он. — Без соли человек — как степь без ветра. Есть, но не дышит.

Он добавил соль — крупную, сероватую, из той же кипчакской стоянки.

— А теперь, — сказал Бекбулат, понижая голос до шёпота, — теперь главное.

Он достал маленький кожаный кисет. Развязал. Внутри — сухие коричневые листья, сморщенные, пахнущие так, что у Темира задергалась ноздря.

— Зира, — сказал Бекбулат. — Кто-то называет её кумином. Я называю её «вздох Аллаха». Потому что, когда кладёшь её в шурпу — Аллах вдыхает в неё жизнь.

Он бросил щепотку в котёл. Повар помешал варево длинной деревянной ложкой. Закрыл котёл крышкой — деревянной, грубо обструганной, но плотной.

— Ждать, — сказал он. — Терпение — брат мудрости.

Абатур сел на кошму, скрестив ноги.

— Кто сказал? — спросил он.

— Пророк, мир ему, — ответил Бекбулат. — А до него — ни один глупец не догадался.

Ждали молча. В степи было слышно, как шуршит перекати-поле и где-то далеко ржёт жеребёнок. Через час Бекбулат поднял крышку. Пар ударил в небо — густой, белый, пахнущий мясом, чесноком и зирой так, что у Абатура заурчало в животе. Бекбулат разлил шурпу по деревянным мискам. В каждой — по куску мяса, по дольке моркови, по ложке бульона — золотистого, жирного, с зелёными крапинками зиры.

Абатур взял миску двумя руками.

— Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим, — тихо сказал он.

— Бисмиллях, — отозвались Карач и Темир.

Бекбулат, который уже поднёс миску к губам, виновато опустил её и торопливо прошептал:

— Бисмиллях… прости, Аллах, привычка — есть раньше, чем хвалить Тебя.

Абатур улыбнулся краем рта, вдохнул пар, выдохнул и отпил.

Жар пошёл по телу. Сначала в горло, потом в грудь, потом в живот. Мясо таяло на языке. Морковь была сладкой, как мёд. Чеснок — острым, но не жгучим, а тёплым, как руки матери.

— Бекбулат, — сказал Абатур, не отрываясь от миски. — Если ты переживёшь эту войну, я отдам тебе свою лучшую лошадь.

— А если я не переживу? — спросил Бекбулат.

— Тогда лошадь достанется тому, кто найдёт твой рецепт.

Карач крякнул, одобрительно. Темир вылизал миску до блеска и молча протянул добавки.

Пока ели, Карач, жуя мясо, изрёк:

— Сын мой, когда едешь к врагу, бери с собой два мешка. Один — с терпением. Второй — с едой. Потому что голодный воин — это уже побеждённый воин.

— А если враг предлагает мир? — спросил Темир.

— Тогда достань из мешка терпение, — ответил Карач. — Потому что мир, подписанный на голодный желудок, стоит не дороже собачьего хвоста.

Абатур отставил миску.

— Старик, — сказал он. — Ты говоришь, как верблюд жуёт: долго, медленно, но в конце всегда получается жвачка.

— Жвачка, мурза, — это когда пища переварилась дважды. Так и слово. Сказанное сразу — сырое. Сказанное дважды — мудрость.

— Кто сказал? — спросил Бекбулат.