Сергей Ильин – Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады (страница 33)

Как и феномен любой, относительна всякая святость, степень здесь очень важна, в какой мы над природой своей, не упраздняя ее, приподняться естественно можем, — так что кому не дано сил, чтоб подвиг духовный свершить, но кто свершает его – каким образом, нам непонятно в наших бывает глазах предпочтительней даже того, кто совершенен во всем по причине природы счастливой: то есть в ком Низшего нет и кому неизвестна нужда, к Высшему сердцем стремясь, себя вечно тащить из болота, за уши больно схватив, – потому в ядовитой змее, что, хомячка получив в своей клетке однажды стеклянной, чтобы всего только жить – вегетариев нет среди змей — вместо того чтобы съесть, завела с ним престранную дружбу — так что и ныне они вместе рядышком мирно живут, — да, в этой самой змее – справедливости ради единой — святость должны мы признать, не копаясь в мотивах иных. Ибо копаться в душе даже светочей самых великих есть неоправданный риск: там найдем мы чудовищ таких, что и в морской глубине не так часто, быть может, и встретишь, ну, а поскольку пример хомячка с дружелюбной змеей не единичен отнюдь: много случаев слишком подобных! — мир нам природы милей недоступной когорты святых. Правда, об этом молчат: только то, что не вверено слову, жить нам возможность дает без оглядки на совести глас.

Итак, Божественное в природе сказывается не в безусловном превосходстве Высшего над Низшим в том или ином живом существе, а в той (обычно малой) мере, в какой Высшее преодолевает Низшее, не изменяя и тем более не упраздняя собственную природу: поэтому в тигре, живущем в братском сожительстве с козлом, или в львице, воспитывающей юную антилопу как своего детеныша, следует без всякого преувеличения признать черты подлинной святости, – но больше всего их в той змее, которая подружилась с брошенным ей на съедение хомячком: вот почему, наверное, мир животных мы заключаем в сердце целиком и полностью и без каких-либо ограничений, тогда как на первый взгляд идеальный и запредельный мир разного рода святых, чудотворцев, подвижников и духовных учителей нами интуитивно воспринимается хотя и с восторженным удивлением, но одновременно и с некоторым нутряным сомнением, точнее, с идущей из глубины души насущной потребностью как следует разобраться в этом чрезвычайно важном для нас деле: то есть какова природа этих выдающихся людей? в чем заключается их Высшее и где залегает их Низшее? а главное, какова у них степень преодоления Высшим Низшего? однако поскольку удовлетворительно ответить на все эти ключевые вопросы принципиально невозможно по причине исключительной сложности рассматриваемого феномена, постольку некоторая (и втайне радующая нас) затруднительность в осуществлении последнего и решающего выбора – подобно Дамоклову мечу – висит над нами, и мы продолжаем как ни в чем ни бывало жить между обоими мирами, как сидеть между двумя стульями.

XXII. Баллада о Бомже с Собакой

Когда в один прекрасный день, прогуливаясь по Зендлингер-штрассе, одной из самых характерных улиц Мюнхена, и остановившись в задумчивости подле Старых Ворот из красного кирпича, этой столь же древней, сколь и трогательной достопримечательности города, вы видите сидящего в аркадах старика-нищего в разодранном пальто, смахивающем на картофельный мешок, и с замусоленной кепкой в руке, рассеянно разглядывающего праздную толпу, пытаясь придать лицу униженно-просящее выражение, обращаете, далее, внимание на какую-нибудь грациозно продефилировавшую мимо молодую женщину с точеными чертами лица, осиной талией, белой блузой поверх черной майки, в плотно облегающих джинсах и с теннисной повязкой вокруг высокого сжатого лба, замечаете потом, что смотрит на нее и старик-нищий и даже провожает женщину внимательным долгим взглядом, но в его глазах, когда он поворачивается к вам, почему-то неуверенным жестом указывая на кепку, не отражается и следа известного великого волнения, а вам, как всякому русскому человеку, воспитанному на Толстом и Достоевском, вдруг хочется сказать ему что-нибудь простое, веское и утешительное, вроде того, что, мол, жизнь, что ты с нами делаешь, однако он, точно догадавшись о ваших несуразных мыслях, недовольно от вас отворачивается, – да, вот тогда экзистенциальная ненужность любого слова, если оно не подкреплено жестом или поступком, а еще лучше, жизненной позицией того, кто его произносит, то есть негласное предпочтение ему волевого молчания и вечной и бесконечной, как универсум, дистанции, – итак, эта крошечная деталь опять и в который раз бросается вам в глаза как, пожалуй, главное отличие между тем, что есть мир западный, и тем, что мы понимаем под русским миром.

Если же рядом с ним сидит еще и собака, причем третья по счету на вашей памяти (первую вы помните совсем смутно, вторая была старая и больная, еле-еле дышала и на людей совсем не смотрела, и вот откуда ни возьмись, появилась третья четвероногая помощница бомжа), и она тоже ни на кого не смотрит, в том числе на своего бесприютного хозяина, лишь время от времени вдыхая порывы ветра и щурясь на солнце, так что невольно кажется, будто она стыдится своего положения в этом мире, не говоря уже о хозяине, – да… тогда сцена с бомжом приобретает ту самую абсолютную законченность, в которой тихо жужжит, подобно осе, попавшей в пространство между двумя рамами и пытающейся любыми путями выбраться наружу, музыка баллады.

Зендлингертор – выхожу из метро: Старого Города чую нутро. Прошлое тихо здесь льется мне в грудь, шумного дня не касаясь ничуть. С вечностью под руку чтобы гулять, хоть каждый день я готов приезжать к Зендлингертору и только сюда — здесь не наскучит гулять никогда! Бомж там знакомый сидит у Ворот, рядом – собака (а лучше бы – кот). Бомжа стараюсь постигнуть я суть: в душу прохожих он хочет взглянуть, — точно стараясь опять угадать, сколько вот этот ему мог бы дать, — что, проходя сквозь бомжей редкий ряд вдруг задержал умиленный свой взгляд пусть не на нем (он – открыточный вид), но на собачке, что рядом лежит. Тошно от ближних нам вечных гримас. Трогают больше животные нас. Этот великий, но грустный закон хитрый мой бомж и поставил на кон в вечной, как мир, безобидной игре: строгим не будем к его мишуре! Правда, мне память как раз помогла: третьей по счету собачка была — с тех пор как бомжа приметив того, пристальней стал я смотреть не него. Не повезло им совсем с протеже: прежние, видно, скончались уже. С новой собачкой теперь он сидит, так же в сторонку собачка глядит. Может быть, стыд за хозяина ей не позволяет смотреть на людей. Может, сочувствием к бомжу полна, молча любовь ему дарит она.

XXIII. Баллада о Слепой Женщине