Сергей Ильин – Душа и взгляд. Баллады в прозе (страница 2)

перво-наперво обратите внимание, как старый бомж рассеянно разглядывает толпу, пытаясь придать лицу униженнопросящее выражение: для этого тоже надобны либо скромный талант, либо вдохновение, таланта у бомжа явно нет, а вдохновения хватает ненадолго, и тогда, разочарованный тем, что люди внаглую проходят мимо него, даже не удостоив его взглядом, он шепотом матерится им вслед: это чувствуется по выражению глаз и движениям губ, —

понять его можно: хотя времени у него не меньше, чем было, наверное, у господа-бога, когда он размышлял о сотворении мира, все же дело не во времени, а дело в тонкой обиде, – вы сидите на корточках с протянутой прохожим замусоленной кепкой, всем своим видом показывая, что вам нечего кушать, а люди хладнокровно проходят мимо, то есть либо они ничего не имеют против того, что вы умрете с голода, либо они убеждены, что вы их обманываете, —

но если я что-то говорю или делаю, а посторонние считают это обманом, я чувствую себя обиженным, не знаю как вы, есть и другой вариант: мне настолько наплевать на людей, что, какого бы мнения они обо мне ни были, они не могут меня обидеть, —

уж не так ли именно относится к людям мой приятель-бомж под Старыми Воротами? сдается мне, что так и никак иначе.

Это очень хорошо, что вы стараетесь как можно глубже проникнуть во внутренний мир бомжа, впрочем, у вас нет другого выхода: ведь вы сердцем чувствуете, что без того бомжа не решить вам мировую проблему, решение которой, быть может, единственно оправдает все ваше бессмысленное в высшем смысле эмигрантское существование, —

и вот вы как прикованный продолжаете наблюдать за искомым бомжем, наконец-то и он вас заметил и, сбросив с плеч разодранное пальто, сильно смахивающее на картофельный мешок, протянул в вашу сторону заветную кепку с бряцающими в глубине ее несколькими медяками, и вы инстинктивно потянулись было к кошельку, но в этот момент между вами как раз прошла молодая женщина с точеными чертами лица, осиной талией, в плотно облегающих стройные ноги джинсах, воздушной белой блузке и с теннисной повязкой вокруг высокого сжатого лба, —

обратил на женщину внимание и ваш бомж, он даже проводил ее долгим внимательным взглядом, но в его глазах, когда он повернулся опять к вам, неуверенным жестом почему-то снова указывая на кепку, не отразилось и следа известного волнения.

И вот как всякому русскому человеку, воспитанному на Толстом и Достоевском, вам, конечно же, захотелось сказать ему что-нибудь утешающее, веское и обязательно общечеловеческое, ну вроде того, мол: жизнь, что же ты с нами делаешь? или, если и не сказать, то, по крайней мере, взглянуть на него в этих мыслях, —

мысль, переданная во взгляде, оказывает на человека иной раз куда более сильное и тонкое воздействие, нежели любые слова, однако бомж, точно догадавшись об этих ваших несуразных побуждениях, недовольно от вас отвернулся, что-то презрительно бормоча, —

и вот тут-то, совершенно нечаянно и неожиданно для себя вы наткнетесь, точно древний римлянин на меч, на экзистенциальную ненужность любого слова и даже любой мысли, если они не подкреплены жестом или поступком, а еще лучше, жизненной позицией того, кто их произносит или мыслит, —

то есть негласное предпочтение словам и мыслям волевого молчания и некоей вечной и бесконечной, как универсум, дистанции, да эта именно микроскопическая деталь бросится вам в глаза, —

и в ней и только в ней одной вы увидите главное отличие между тем, что есть мир западный, и тем, что принято понимать под русским миром: тем самым вы осуществите ваше предназначение.

Возвращаясь же домой после плодотворной воскресной прогулки, вы вспомните, что, получив от бомжа ключ к решению вашей судьбоносной задачи, вы его забыли отблагодарить, впрочем, тут же догадаетесь вы, —

то, что вам подсказал бомж, нельзя купить никакими деньгами, а кроме того, он все равно порядочный обманщик, так что все обошлось наилучшим образом: не было, надо полагать, и не будет в вашей жизни более удачной воскресной прогулки, нежели эта сегодняшняя, —

с чем вас и поздравляю, —

и в качестве постскриптум: увлекшись философией, вы забыли упомянуть самое главное, а именно – ведь рядом с вашим драгоценным бомжем лежала еще и собака, причем третья по счету на вашей памяти (первую вы помните совсем смутно, вторая была старая и больная, еле-еле дышала и на людей не смотрела, и вот откуда ни возьмись появилась эта третья серая в крапинку трогательная дворняга), и она тоже ни на кого не смотрела, в том числе и на своего безавторитетного хозяина (собаки все чувствуют), лишь время от времени вдыхая порывы ветра и щурясь своими безгрешными собачьими глазами на солнце, —

так что вам на мгновенье показалось, будто она стыдится своего положения в этом мире, —

кстати, вспомните вы мимоходом, Достоевский, в отличие от Толстого, никогда не интересовался животными: вот что значит стать христианином до мозга костей!

III. Магия незаконченности

Подчиняясь бессмертному инстинкту видеть себя в лучшем свете, вы не прочь иногда пофантазировать о чертах вашего лица и пропорциях вашего тела, —

при этом вы, конечно, склонны изменять их мысленно в свою пользу, как то: увеличивать рост, сбавлять объем живота, утончать форму носа, поднимать лоб и опускать подбородок, —

и так далее и тому подобное, —

вообще выправлять явно выраженные аномалии, —

но при этом, согласитесь, вам не приходит в голову, что с каждым таким изменением может непредсказуемым образом измениться ваша личность, —

нет, вам все кажется, что это произойдет только тогда, когда вы посягнете на автономию глаз, —

и потому – обратили ли вы на это внимание? – в ваших фантазиях об иных и предпочтительных физических пропорциях вы инстинктивно никогда не касаетесь ваших глаз, —

и наверное вы правы.

В самом деле, из всех частей тела и черт лица глаза и источаемый ими взгляд обладают максимальной степенью как полнейшей законченности, так и абсолютной неопределенности, —

иными словами, какое бы выражение в них ни доминировало, не только невозможно проследить его до конца и запечатлеть в словах, но найдется всегда еще множество побочных оттенков этого взгляда, каждый из которых при изменении обстоятельств и настроения души способен сделаться на время доминантным, —

и вся оптическая магия человеческого взгляда на протяжении жизни поистине столь же многообразна, как любой ландшафт, меняющийся поминутно в зависимости от солнечной интенсивности, облачной среды, времени года и суток, —

однако как тот же ландшафт легко узнаваем и ни с каким трудом не тождественен, так, разумеется, и человеческие глаза уникальны и нам даже близко не приходит в голову сказать, что они одинаковы у двух различных людей.

Незаконченность как важнейшее бытийственное измерение отличает не только взгляд, но и феномен искусства, да пожалуй и само мироздание в целом, —

правильно задуманные, но незавершенные роман, драма или эпопея весят на весах искусства гораздо больше, чем с блеском отделанные мелкие вещицы. —

«Замысел Ада Данте, – как глубокомысленно подметил Пушкин, – есть уже плод великого гения», и если бы от «Божественной Комедии», «Фауста», «Илиады», «Войны и мира», «Гамлета», «Братьев Карамазовых», «Обломова», «Процесса», «Мастера и Маргариты» и прочих им подобных гигантов остались не просто уцелевшие куски, но даже всего лишь внятные наброски, мы бы и тогда относились к ним с тем особенным духовным пиететом, который мы никак не можем натянуть по отношению к мелким вещам, сколь бы безукоризненны в чисто художественном плане они ни были.

Точно так же, когда вы смотрите в ночное небо и видите мерцающие звезды на расстоянии световых лет, быть может, давным-давно угасшие, а свет от них пока еще в пути, когда при этом вы невольно задумываетесь о Творце мира, заранее догадываясь, что найти Его будет не так-то просто,—

разве тогда вам не припоминается вышеприведенное высказывание Пушкина о Данте: замысел мироздания уже есть плод чьего-то гения, —

и разве этот замысел в вашем восприятии не остается всегда именно незаконченным: во-первых, потому, что само мироздание в непрестанном саморазвитии, а во-вторых по причине вашей принципиальной невозможности постичь мироздание во всей его целостности?

Правда, когда от храма Аполлона остается пара колонн – это, конечно, маловато, но когда в том же храме недостает лишь пары колонн, его магия от этого только выигрывает, —

по крайней мере для вас, дальних потомков эллинов, а пожалуй и всего лишь их благодарных зрителей, —

также и здесь искусство является самой точной моделью мироздания, а кроме того, что еще важней, также и моделью вашего первичного и глубинного его восприятия.

И в этом смысле допустимо предположить, что если и есть в человеческом теле орган, который более других отражает или, лучше сказать, выражает образ души, в существовании которой вам вместо веры так бы хотелось иметь полную уверенность, то это конечно глаза и их взгляд, —

и вот они-то снова и снова намекают на объективное существование души, но никогда не предоставляют вам полной в том уверенности, —

душа в вашем интуитивном постижении всегда и при любых обстоятельствах остается незаконченной и неопределенной.