Сергей Ходорев – Конверт (страница 8)

— Понял. Давай.

Мальчишки взялись за край, подняли. Нары ушли вверх с тяжёлым скрипом железа. В этот момент Сергей подсунул под край нар пальцы обеих рук — левую и правую, по три пальца на каждой, плотно, чтобы точно прижало. Мальчишки не заметили — они смотрели вверх, держали вес. Сергей сказал:

— Хорошо, опускайте.

Они опустили. Тяжёлый, чугунный край нар обрушился на пальцы — и Сергей почувствовал, как хрустнуло. Не громко, не с треском — тихо, влажно, будто ломается сырая ветка. Боль пришла не сразу — сперва холод, потом жар, потом — так, что потемнело в глазах.

Сергей только ойкнул. Тихо, коротко, не больше. Не закричал, не застонал. Мальчишки обернулись — увидели, что Сергей побледнел, что руки застряли под нарами.

— Блин… Тебе что, придавило? — русый испуганно дёрнулся.

— Поднимите. Быстро, — сказал Сергей сквозь зубы. Голос был ровный, но губы побелели.

Мальчишки подняли нары. Сергей вынул руки — пальцы на обеих руках уже начали опухать, синесть, принимать неестественное положение. Левая рука — явно перелом, пальцы выгнуты вбок. Правая — не лучше, два пальца не гнулись. Сергей засунул руки между ног, прижал к себе и стиснул зубы.

Боль — тупая, пульсирующая, расходилась от пальцев вверх, к запястьям, к локтям, к плечам. Будто кто-то вливал кипяток в вены. Сергей закрыл глаза, подождал — секунду, две. Боль не прошла, но стала привычнее. «Перелом, — подумал он спокойно. — Точно перелом. Обе руки. Хорошо. Значит, точно нельзя подписать. Точно нельзя работать. Точно нельзя держать черенок от швабры в каптёрке. План работает».

— Закрывайте нары, — сказал он мальчишкам.

Те торопливо захлопнули шконку, переглянулись, испуганно.

— Тебе надо к врачу, — сказал русый. — У тебя пальцы…

— Я знаю, — ответил Сергей. — Ничего. Сейчас.

— Может, я с тобой схожу?

— Не надо. Сам. Спасибо за помощь.

— Да какая помощь… Я же не знал… Если бы знал — не стал бы…

— Не надо, — перебил Сергей. — Ты ничего не знал. Нары упали, край сорвался. Случайность. Понял?

Русый посмотрел на него — долго, непонимающе. Потом медленно кивнул. Не потому что поверил — потому что не хотел верить. Не хотел думать, что кто-то может сделать такое с собой. Намеренно.

Он вышел перекурить. Руки болели так, что сигарету в правую руку пришлось вставлять, как карандаш — между указательным и средним, потому что пальцы не слушались. Закурил, затянулся лёгкими, не глубоко — глубокий вдох отдавался в руках. Лёха подошёл, сел рядом, посмотрел на руки Сергея — на гипс ещё не наложили, но пальцы уже посинели и опухли.

— Ты чё сделал? — прошептал Лёха.

— Нары придавили, — ответил Сергей, не глядя на него.

— Сам?

Сергей не ответил. Лёха всё понял без слов.

— Ты чё, дурак? — сказал Лёха, но голос был не злой, а скорее испуганный. — Ты ж себе руки сломал. Обе. Нафига?

— Надо.

— Кому надо?

— Мне.

— Зачем?!

— Затем, что завтра — заявление. А с гипсом я не могу подписать. Не могу держать ручку. Не могу работать. Не могу делать вообще ничего. Это — щит. Понял?

Лёха открыл рот, хотел что-то сказать — и не сказал. Только покачал головой. Потом тихо, почти шёпотом:

— Серёг, это же больно. Наверное, очень больно.

— Больно, — согласился Сергей. — Но пройдёт. А стукачом быть — не пройдёт. Это на весь срок. На всю жизнь. Вот это — больно по-настоящему.

Лёха замолчал. Сидел рядом, курил, и руки у него слегка дрожали.

После перекура Сергей подошёл к контролёру, который дежурил у входа в карантин. Спокойно, вежливо, даже почти приветливо, сказал:

— Господин начальник, мне в санчасть надо.

Контролёр — тот самый, с деревянным лицом — посмотрел на него сверху вниз:

— Зачем тебе?

Сергей показал руки. Пальцы распухли, посинели, два на правой выгнуты вбок, левая совсем не гнётся. Контролёр посмотрел — и впервые за весь день что-то изменилось в его лице. Не сочувствие, нет. Скорее профессиональное раздражение: лишняя работа, лишние бумаги, лишний звонок.

— Как умудрился?

— Кажется, пальцы сломал, — ответил Сергей, глядя ему прямо в глаза. — Шконкой придавило. Мальчишки нары поднимали, я помогал, край сорвался.

— Рыжий… — контролёр вздохнул, записал что-то в журнал, позвонил.

Через двадцать минут Сергея увели в санчасть. В санчасти фельдшер — немолодая женщина с усталыми глазами и руками, которые помнили всё — взяла его ладони, повернула, пощупала. Не сказала «бедный мальчик», не посмотрела с жалостью. Просто спросила:

— Как это произошло?

— Нары упали, — сказал Сергей.

Фельдшер посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Может, поверила. Может, нет. Но в истории болезни написала: «Травма пальцев обеих кистей, несчастный случай». И наложила гипс. На обе руки — от запястья до кончиков пальцев, толстый, белый, тяжёлый.

— Пару недель поносить, — сказала она без эмоций. — Не мочить. Придёшь на перевязку через неделю.

— Можно вопрос? — спросил Сергей.

— Можно.

— А писать я смогу?

— Нет. Не сможешь. Пока гипс — никак. Ни писать, ни держать ничего. Только есть — и то с трудом.

— Это хорошо, — сказал Сергей.

Фельдшер посмотрела на него — и впервые за весь приём на лице её что-то мелькнуло. Не улыбка, нет — скорее тень понимания. Она работала здесь давно. Она видела многое. И она знала, что «это хорошо» — не про выздоровление.

Сергей сидел на кушетке, смотрел на две белые глыбы вместо рук, и думал. Боль уже притупилась — фельдшер дала таблетку. Гипс был неудобный, тяжёлый, но Сергей смотрел на него почти с благодарностью. Это был его щит. Не от Сухарева — от системы. Пока эти две белые глыбы на руках, никто не мог заставить его подписать заявление. Не мог заставить держать молоток на работе. Не мог заставить писать рапорты на товарищей. Не мог заставить делать вообще что-то, что требует пальцев.

План активистов сегодня сорвался на подписание заявления — Сергею было нечем его подписывать. И это был самый аккуратный и малотравмоопасный способ. Единственный. Если бы они били — всё было бы намного тяжелее и длительнее. Так Сергей порешал.

В тот же день, ближе к обеду, в санчасть пришёл Сухарев. Один, без свиты — может, не хотел, чтобы дубаки видели, зачем он идёт. Зашёл тихо, сел на табурет напротив кушетки, где лежал Сергей с гипсом на обеих руках. Посмотрел на гипс. Долго молчал.

— Красиво, — сказал он наконец. Голос был ровный, без иронии, без злости. Скорее — с уважением. Холодным, расчётливым уважением.

— Не нравится — не смотри, — ответил Сергей.

Сухарев чуть усмехнулся:

— Я не про гипс. Я про то, что ты придумал. Это… не глупо.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не комплимент. Это констатация. Ты сорвал подпись — да. Но гипс снимут. Через две недели, через три — и тогда...

— И тогда что?

Сухарев наклонился чуть ближе, сказал тихо:

— И тогда мы поговорим. Без гипса. Без дубаков. Без короля. Один на один.

— Посмотрим, — ответил Сергей. Не «да», не «нет» — «посмотрим». Слово, которое не обязывает, но и не сдаётся.