Сергей Хардин – Данилов. Тульский мастер 1 (страница 11)

– Учись, молокосос, – буркнул Глеб, но похлопал парня по плечу. – Одному в нашем деле – смерти подобно.

С этого момента всё пошло иначе. Я стал не просто своим, а «Лёхой-умельцем». Кто-то просил глянуть на заевшую заслонку вагонетки, кто-то – помочь рассчитать упор для особенно тяжёлой поковки. Работа спорилась не из-за магии, а из-за слаженности. Лопата, вовремя подставленная под груз; плечо, подставленное в нужный момент; короткая, понятная команда в общем грохоте. В этом был свой, грубый и простой, но абсолютно искренний покой. И своя честь, которую здесь не выдавали с формуляром о дворянстве, а зарабатывали потом и кровью.

Работа закипела с новой силой. Мы с Глебом и Степаном организовали что-то вроде конвейера: я и Ванька грузили, они отвозили. Ритм задавал Степан, периодически покрикивая: «Давай, давай, поддай!» или «Эй, на том конце, не зевай!». В воздухе висела не только угольная пыль, но и своеобразное братство, спаянное общим потом.

Именно в этот момент, сквозь золотистую дымку поднимавшегося от нагретых котлов пара, я и заметил знакомую фигуру. Борис Петрович шёл через двор неспешно, но целеустремлённо, словно ледокол, уверенно рассекающий ледяной покров. Его цепкий взгляд скользнул по работающей бригаде и почти сразу же остановился на мне. Он не стал кричать, чтобы позвать меня. Он просто подошёл и встал рядом, дожидаясь, когда я оторвусь от тачки.

Я закончил загрузку, выпрямился, смахнул рукавом пот со лба, оставив на нём очередную грязную полосу.

– Данилов, – его голос прозвучал негромко, но ясно, перекрывая общий шум. Я обернулся. – Извини, что не подошёл раньше, – продолжил он, и в его глазах читалась неподдельная усталость. – На совещании у директора проторчал полдня. Эти бумагомараки без нас, мастеров, решить ничего не могут, а потом удивляются, почему план срывается. – Он сделал шаг в сторону и внимательно, как хирург, осмотрел стоящую рядом тачку. – А это что за тишина? – в его голосе прозвучало лёгкое, почти профессиональное любопытство. – Утром, помнится, скрипела на всю округу, будто её режут, а теперь – ни звука. Как добился? Поделишься секретом?

Рядом притихшие Глеб со Степаном делали вид, что не слушают, но уши их, казалось, вытянулись в нашу сторону.

В голове молнией пронеслись возможные варианты. Рассказать, что я уговаривал металл? Меня бы подняли на смех, а то и списали с фабрики как выжившего из ума. Нет, нужна была простая, железная логика инженера, пусть и начинающего.

Я изобразил лёгкую смущенность, почесал затылок, будто вспоминая незначительный эпизод.

– Да ничего особенного, Борис Петрович, – начал я, опустив взгляд на злополучное колесо. – Вчера, под вечер, когда разгружался, приметил. Скрип был не постоянный, а только когда тачку под определённым углом катишь, и нагрузка на левую сторону идёт.

Я присел на корточки и повертел колесо рукой, приглашая его взглядом присоединиться. Борис Петрович, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал.

– Посмотрел я тогда на втулку, – продолжил я, проводя пальцем по ступице. – Вижу, с одной стороны бронза сильнее лоснится, значит, трение там неравномерное. Подумал, что ось, возможно, чуть погнуло от удара, или сама втулка разбилась не по окружности, а с одного бока. Решил попробовать не менять её, а просто сместить точку трения. Ну а дальше…

Я закончил и посмотрел на Бориса Петровича, стараясь сохранить на лице выражение скромного ожидания оценки.

Начальник цеха несколько секунд молча смотрел то на меня, то на колесо. Потом его лицо медленно расплылось в одобрительной улыбке. Он коротко хмыкнул.

– Соображаешь, – констатировал он, и в этом одном слове был целый том похвалы. – Глазастый и смекалистый. Многим бы на их месте проще было новую втулку требовать, а ты головой подумал. Это ценно. – Он выдохнул, и его лицо снова стало серьёзным, деловым.

Он молчал, изучающе глядя на меня, и в его взгляде читалась неподдельная досада.

– Жаль, сейчас тебя в механический не возьму. Лаврентий Матвеевич с утра к поставщику уехал, а без него бумаги не подпишут. Пустая формальность, конечно, а дело тормозит. Знаю, что тут, на угле, не сахар. Но потерпи, парень. Главное – начало положено. Я своё слово сдержу, как только он появится. А то, знаешь ли, если самовольно тебя перевести, он потом такую канитель устроит, что мало не покажется.

– Я понимаю, Борис Петрович, – кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не разочарованность, а спокойная деловитость. – Спасибо, что посчитали возможным. Я привычный, а пока буду здесь работать, дел хватает.

Мастер коротко, по-солдатски кивнул, бросил напоследок оценивающий взгляд на мою «подлеченную» тачку и развернулся, зашагав прочь в сторону механического цеха, его силуэт быстро растворился в фабричной сутолоке.

Я повернулся обратно к угольной куче. Воздух вокруг будто замер. Глеб, Степан и Ванька смотрели на меня с новым, сложным выражением на лицах. Теперь это было выражение любопытства, смешанного с уважением. С ним говорил сам Борис Петрович, и говорил на равных.

Первым нарушил паузу Глеб. Он молча протянул мне мою лопату, которую я поставил у колеса, пока разговаривал с начальником.

– Ну что, Лёха-умелец, – произнёс он без тени насмешки, скорее с одобрением. – Приняли в спецы, значит. Только пока, выходит, ещё и за нас, чернорабочих, поработать придётся.

– Не за вас, а с вами, – поправил я его, принимая лопату. В моих словах не было попытки угодить, лишь констатация факта. – Пока не перевёл Мальцев, я ваш. А значит, давайте, ребята, не прохлаждаться! Эту гору до конца смены одолеть надо!

По рябым физиономиям Степана и Глеба проползли довольные ухмылки. Им понравился этот тон – уважительный, но без заискивания, с ноткой общего дела.

– Точно, барин нам тут не указ! – с притворной суровостью проворчал Степан и с новым рвением вонзил лопату в уголь. – Давайте, разбегайтесь, кому невмоготу!

Работа закипела с удвоенной энергией. Но теперь в ней появился новый, едва уловимый оттенок. Ко мне стали обращаться не только за помощью, но и за советом. Я отвечал коротко, по делу, опираясь на логику и базовое понимание механики. Странное дело – осознание того, что этот каторжный труд временный, не делало его легче физически, но зато придавало ему новый смысл. Каждый удар лопатой, каждый толчок тачки был теперь не просто наказанием, а шагом, который меня здесь закреплял, но одновременно и приближал к выходу из этой угольной преисподней.

Последний гудок срезал напряжение рабочего дня, как нож. Я, не теряя ни секунды, ринулся к фабричной «душевой». Опыт вчерашнего разочарования с холодной водой и грязью был ещё свеж. Но на подходах к моечной меня ждал сюрприз.

Возле работающих душевых уже сгрудилась небольшая толпа. Но это не была хаотичная давка. Сложилась чёткая, негласная иерархия. Несколько моих «коллег» по угольному двору – Глеб, Степан и ещё пара таких же исполинов стояли впереди, создавая живой барьер. Они не грубили, не толкались, просто их массивные, запорошённые углем фигуры и спокойные, уверенные взгляды не оставляли сомнений, кто здесь сейчас главный.

Когда я подошёл, Глеб, стоявший кучерявым затылком к толпе, будто почувствовал моё приближение. Он обернулся, кивнул мне и властно махнул рукой в сторону воды.

– Проходи, Лёха, место есть.

Я сделал шаг вперёд, но в тот же миг какой-то долговязый слесарь из сборочного цеха попытался протиснуться к кабинкам впереди меня.

– Эй, я первый тут был! – буркнул он.

Реакция последовала мгновенно. Степан, не говоря ни слова, просто развернулся к нему во весь свой немалый рост. Он не делал угрожающих жестов, просто его тень накрыла слесаря, а низкий, грудной голос пророкотал:

– В порядке общей очереди, дружок. Наши всю смену в угле горбатились, им и карты в руки. А ты чистенький, и ободождать можешь немного.

Слесарь, пробормотав что-то невнятное, отступил. Глеб в это время хлопнул меня по спине, уже мокрой от первых брызг.

– Ну что же ты, Алексей, от коллектива отбиваешься? – сказал он без укора, но с лёгкой отеческой укоризной, перекрывая шум воды. – Мы тут, ломовые, в пыли и смраде целый день дышали. Легкие, глянь, чёрные. Негоже нам, как щенкам, в очередях трястись и друг на друга огрызаться. Мы своё отработали, нам и вперёд.

Он говорил это с таким простым, неподдельным достоинством, что спорить было невозможно. Так, незаметно для себя, я оказался в самом эпицентре своеобразной «рабочей аристократии» – тех, чей каторжный труд давал им моральное право на первую порцию живительной влаги и на уважение в этом жестоком, но честном мире.

Я встал под более насыщенную и тёплую струю, чем это было в прошлый раз. Рядом, плечом к плечу, мылись Глеб и Степан, смывая с себя не просто грязь, а слой прошедшего дня. Вода, стекавшая с их спин, была густо-чёрной. В этом не было ничего унизительного, то была цена их труда.

Чистые и уже почти сухие, мы вышли из душевой на прохладный вечерний воздух. Отмытая кожа приятно пощипывала. Глеб, Степан и ещё пара ребят нашей бригады остановились, будто по команде. Глеб уставился на заходящее солнце, багровое сквозь дым фабричных труб.

– Ну что, мужики, – обвёл он всех довольным взглядом, – айда, пропустим по стаканчику? Грязь изнутри выполаскивать пора! – Он хитро подмигнул. – Сегодня, можно сказать, в ударном темпе поработали. Заработали. Алексей, ты с нами? Без тебя как-то не то.