Сергей Гуриев – Диктаторы обмана: новое лицо тирании в XXI веке (страница 28)

Помимо финансовых санкций власти часто наказывают СМИ, ограничивая распространение их материалов. Не прибегая к полной блокировке СМИ, режим может продолжать отвергать обвинения в цензуре. После того как «Time», «The Asian Wall Street Journal» и «Far Eastern Economic Review» в своих статьях выставили правительство Сингапура в дурном свете, их тираж в стране был ограничен, и у каждого издания продажи упали больше, чем на 80 %96. За этим последовало падение их рекламных доходов. Как позднее писал Ли, поскольку небольшая часть тиража продолжила выходить, газетчики «не могли обвинить нас в том, что мы боялись, что люди читают их статьи»97.

Регулирование часто преподносится как средство достижения легитимных целей98. Российские власти фильтруют интернет-контент якобы для защиты граждан от педофилов и террористов99. Корреа внес поправки в конституцию Эквадора, запретившие банкам владеть СМИ, чтобы ослабить контроль олигархов над прессой100. Борясь с монополиями, он также запретил собственникам СМИ иметь доли в компаниях других отраслей (о перекрестном субсидировании можно забыть). Владельцам «El Universo» пришлось продать свое сверхприбыльное туристическое агентство101.

Эти примеры доказывают один важный момент. Чтобы монополизировать власть, диктаторам не обязательно действовать исключительно незаконными средствами. Часто достаточно злоупотребить правовой нормой102. Законы о клевете и диффамации, судейское усмотрение, чрезвычайные полномочия, изменение границ избирательных округов, законы о регистрации избирателей, регулирование деятельности СМИ – все это может быть инструментом как сохранения и укрепления демократии, так и – в руках недобросовестных лидеров – ее ослабления. Для сопротивления беспринципным лидерам нужны не только качественные законы, но и люди, обладающие ресурсами, чтобы наблюдать, организовывать и противостоять, – то есть, используя нашу терминологию, нужна активная прослойка информированных граждан.

Другой, еще более хитрой тактикой является вмешательство государства в деятельность СМИ под видом действия рыночных сил. Когда российский оппозиционный телеканал «Дождь» разозлил Кремль, частные кабельные поставщики его сигнала внезапно разорвали контракты и перекрыли доступ к каналу 80 % его подписчиков103. Станция была вынуждена перейти на интернет-вещание. В назарбаевском Казахстане, когда оппозиционные газеты обращались в типографии для печати своих тиражей, возникал таинственный дефицит бумаги. Дефицит исчезал, как только журналисты размещали заказ на печать такого же тиража художественных произведений104. В Венесуэле перебои с бумагой тоже играли роль цензора. С 2003 года из-за введенных Чавесом запутанных правил валютного контроля стало трудно находить доллары для импорта необходимой газетной бумаги и типографской краски. В 2007-м некоторые газеты были вынуждены пропускать номера и сокращать количество страниц. Дефицит в основном коснулся изданий, выступавших с критикой правительства105. Технические проблемы прикрывали политические мотивы.

Диктаторы не только давят на оппозиционные СМИ, но и мешают аудитории получать исходящую от них информацию. Один из способов замаскировать цензуру – создать технические препятствия или, в терминологии политолога Маргарет Робертс, «помехи»106. Если объяснить блокировку несовершенством технологии, для политического протеста не будет оснований. Робертс изучала, как китайские интернет-цензоры замедляли загрузку определенных сайтов. Но обрыв сигнала случался и в доинтернетную эпоху. В Перу во время президентской кампании 2000 года один кабельный канал показал неприятные властям кадры, на которых разгневанная толпа выкрикивала оскорбления в адрес Фухимори. Внезапно трансляция прервалась по «техническим причинам»107.

Еще один способ нейтрализовать распространение вредоносных идей – дискредитировать их источник. Если сформировать у читателей недоверие к автору, нужда в цензуре отпадет. Монтесинос поливал грязью оппозиционных журналистов в chicha-таблоидах. Газеты не жалели сексистских, расистских и гомофобных оскорблений. Одного обзывали «недоумком», другую – «дьяволицей», а третьих – «подпольными террористами», «проплаченными подстрекателями», «коммунистами», «предателями» и «бешеными животными»108. Выбор ругательств был обусловлен разрывом между уличной культурой и снобистскими элитами.

В то время как Монтесинос поручил издевательство над оппозиционными журналистами таблоидам, другие диктаторы обходились без посредников. Президент Эквадора Рафаэль Корреа называл враждебных корреспондентов «чернильными киллерами», а одному известному ведущему новостей выдал следующую характеристику: «мошенник, свинья, профессиональный клеветник и банковский клерк» – удар ниже пояса в стране, которой, как считается, правит цепкая олигархия109. Чавес объявлял журналистов «террористами в белых воротничках», а одного управляющего СМИ назвал «сумасшедшим с пушкой»110.

Еще одна тактика диктаторов обмана – это отвлечение внимания. Чтобы в критических ситуациях уводить внимание публики в сторону, сотрудники Монтесиноса произвели на свет целый ворох сенсационных историй для газет и телевидения. Среди прочих чудес кудесники информационно-психологической борьбы сообщали о «статуе Девы Марии, которая плакала настоящими слезами», о «видении Христа» и о «призрачном чудовище, блуждающем по песчаным холмам вокруг трущоб, сея ужас»111. Чавесу не было равных в умении сменить тему. Вместо ненужных ему фактов он мог превратить в информационный повод собственные слова – так было, например, когда он назвал президента США Буша «ослом» и «господином Опасность»112. Его старый армейский друг Франсиско Ариас Карденас восхищался способностью Чавеса переключить внимание людей: «Скажем, в своем телешоу он брал в руку морковь и говорил, что это свекла. Его недоброжелатели начинали над ним смеяться: “Вот тупица! Свеклу от моркови не отличит”. Я вас уверяю, что последним всегда смеялся Чавес. Наверняка он думал про себя: “Ну надо же, с моей подачи моркови со свеклой им хватило на целую неделю разговоров”»113.

Кроме отвлечения внимания диктаторы обмана могут прятать неприятные факты в потоке благоприятных для правительства новостей114. Никто не заметит иголку оппозиционной критики в стоге пропагандистского сена. Чавес обрушивал на аудиторию лавины информации. Каждое воскресенье, иногда по восемь часов кряду, он разыгрывал настоящие спектакли в своей телепередаче «Алло, Президент» («Aló Presidente»), у которой никогда не было заранее подготовленного сценария. «Он пел, танцевал, читал рэп; катался на лошади, танке и велосипеде; целился из ружья, баюкал ребенка, хмурился и посылал воздушные поцелуи; изображал шута, государственного мужа, патриарха», – писал журналист Рори Кэрролл, по приглашению команданте принявший участие в одном из выпусков программы115. Но в основном он говорил. Если ему все равно не хватало времени, он вклинивался в эфир всех национальных каналов со срочными сообщениями. К концу десятилетия их общая продолжительность составила 1 300 часов. Когда и этого оказалось мало, он запустил новый сайт и колонку в газетах: «Я буду сливать туда кучу информации. Начинаю бомбить», – объявил он116. И не соврал.

«Чрезмерная говорливость» Чавеса занимала его биографа Альберто Барреру. Потраченные впустую часы, повторяющиеся шутки и банальности выглядели «ужасно неэффективной стратегией управления страной»117. Но в них был смысл. Чавес занимал собой новостное пространство настолько плотно, что ни для чего другого не оставалось места. Корреа стал его примерным учеником. Он зарезервировал национальное вещание на всех каналах за своими импровизированными обращениями, которые так и стали называться – cadenas (по-испански это слово означает «национальные каналы вещания»): наблюдатели насчитали 1 025 таких выступлений меньше чем за пять лет. Другой вариант этой тактики захвата эфира – обязать частные СМИ обнародовать подготовленные властями пространные возражения на критику в свой адрес. Корреа требовал, чтобы в теленовостях ему выделяли время для ответа на выдвинутые их репортерами претензии118. Ли Куан Ю настаивал на том, чтобы иностранные издания в неотредактированном виде публиковали письма из администрации премьер-министра, в которых средствам массовой информации указывали на допущенные ими ошибки119.

В Перу Фухимори долго и успешно пользовался этими инструментами. Кресло зашаталось под ним после того, как «Canal N» – единственный кабельный канал, который Монтесинос не позаботился нейтрализовать, – выдал в эфир взрывоопасные кадры. Этой телестанции кто-то слил видеозапись, сделанную самим Монтесиносом в момент передачи пачек долларов конгрессмену от оппозиции. Материал произвел эффект разорвавшейся бомбы, и остальные каналы – забыв про свои договоренности с Монтесиносом – тоже выдали запись в эфир. Это запустило процесс развала режима.

Положение Фухимори было подорвано не тем, что «Canal N» сохранил независимость. Оставить один независимый телеканал с небольшой аудиторией было вполне в духе диктатуры обмана. «Canal N» запустился в июле 1999-го, но из-за дорогой подписки у него было лишь несколько десятков тысяч зрителей120. В этом случае решающую роль сыграли два фактора. Во-первых, резонансный материал, который невольно подготовил для канала сам Монтесинос, засняв процесс передачи взятки. Читать в газетах о коррумпированных политиках – это одно. Но увидеть на экране телевизора, как глава разведки отсчитывает пачки долларов и хвастается своим влиянием, – это совсем другое121. Утечка подобного материала в прессу – профессиональная небрежность феноменального масштаба.