Сергей Григорьев – Как Ваня Осинкин доброе дело делал (страница 2)
Силикатчики, как и представители любой другой остро востребованной профессии, знали свое дело, знали, что они нужны и были этим горды и счастливы. Они умели работать; и, как умели – отдыхали.
Вполне естественно, что всесоюзный день Строителя, помеченный в начале августа чернильным крестиком в отрывном календаре секретаря заводской партийной организации, отмечался в поселке, как один из самых великих праздников человечества.
Подготовка к этому дню начиналась задолго до его наступления, пожалуй, сразу после дня Рыбака. Уже на второй или на третий день после торжественного выхода из местного карьера главного рыбного хозяйственника Нептуна и избрания им лучшего рыбака, которого под всеобщее улюлюканье затаскивали в воду, художник местного дома культуры закрашивал стенды с изображением рыболовных сетей, рыбаков, русалок и начинал работу над новой серией единства рабочего человека с теми, кто им руководит, с теми, кто его направляет.
И был художник в своем творческом порыве откровенен, и полагал, что занятие его приносит пользу; и еще долгое время будет востребованным; и быть может даже, его не забудут потомки. То ли от такого далекого запроса, то ли от строгого соблюдения канонов плоского изображения, выходили его работы более похожими на другое, нежели плакатное, искусство.
И хотя присутствие их на главной площади перед домом культуры, а также на стадионе, у школы, у магазина, у парикмахерской, на пляже, и на самом заводе, ввиду их привычности почти не замечалось; зато отсутствие таковых, при очередной замене сразу же вызывало оживление сельчан и любопытное их ожидание.
Фотоателье в поселке не было. Фотографа для обновления стенда передовиков производства приглашали из Отрадного. Фотограф, так же как и художник, к работе своей относился с уважением, чего требовал и от остальных. Всех прибывших на съемку без галстука категорически выбраковывал и лишь после вмешательства секретаря парткома соглашался выдать провинившемуся свое дежурное джентльменское украшение. Сам его завязывал, сам поправлял воротник, опять-таки дежурной, рубашки, от чего непривычные к такому вниманию силикатчики невольно напрягались. Мастер включал специальную, в пол киловатта, лампу, говорил: “Ап!”. Передовик вздрагивал, после чего парторг мог быть уверенным, обновленный стенд передовиков, так же как и творчество местного художника, без внимания населения не останется.
В ожидании начала, завезенного в дом культуры, нового фильма сельчане будут толпиться перед стендом; подолгу, порой не без зависти, обсуждать одинаковые у всех силикатчиков яркие галстуки, их напряженные, с заботой о мире, вдумчивые взгляды, и от чего-то испуганно дрогнувшие губы. Обсудив по представленным фото все сколь-нибудь обсуждению поддающееся, одни сельчане отойдут. За ними подойдут другие, обсуждение возобновится. И какими бы комментарии ни оказались: приятными, или, наоборот, нелестными, возможно, даже обидными; основная идея будет достигнута: поселок узнает и запомнит своих героев в лицо.
На этот раз отрадненский фотограф с выполнением заказа задержался. Сначала закончилась глянцевая фотобумага. Потом ателье закрылось на профилактическую обработку. А потом пропал и сам фотограф. Проникновенно ответственный подход к празднику соседей оказал на него пагубное воздействие и увел в глубокий творческий запой.
Сельчане о случившемся в фотоателье катаклизме не знали. Вопросов для обсуждения хватало и без отрадненских проблем. К тому же в дом культуры завезли новый кинофильм про заграницу. Там двое грабителей не поделили уносившую их от погони лошадь. «Боливар не выдержит двоих» – решил один из них и застрелил товарища. То же самое затем сказал банкир и разорил партнера.
Хищная сущность капитализма не подлежала сомнению. Что ни говори, тут было, что обсудить: модные джинсы и остроносые сапоги грабителей, узорчатый галстук банкира, большие кубинские сигары. Там за границей, понятно, это все есть, здесь -нет. Но зато какие там дикие нравы!
Здесь же если что плохое и случается, то обязательно проходит. Даже в Отрадном. Там снабженец завез бумагу, СЭС завершила обработку, фотографу перестали давать в долг. В последний перед праздником день парторг силикатного завода получил пачку, пахнущих хлоркой, фотографий. Глянцевых изображений тех, кем вскоре будут гордиться; тех, кому кто-то будет завидовать; тех, над кем кто-то будет посмеиваться; в общем, тех, кто на долгое время, теперь уже до Октября, останутся в центре внимания, всего без исключения поселка.
Глава 3
От проходной завода к дому культуры ведет широкая асфальтированная, не имеющая названия, дорога. Вдоль безымянной по обеим сторонам, помимо обновленных стендов, тянутся газоны с грядами. Гряды засажены разнообразными цветами, основной среди которых, проращенный в теплицах, красный мак. От безымянной уходят, посыпанные угольным шлаком, дорожки. Там что-то наподобие палисадников, с высаженными маргаритками и анютиными глазками на клумбах.
И там, и тут – работники отдела озеленения. Отдел имеет двух или трех сотрудников. В летний период к штату профессионалов присоединяются ученики местной восьмилетней школы. Руководит работой, ввиду ответственности момента, сам Федор Ифанович – начальник местного жилищно-эксплуатационного отдела. В его солидной внешности имеется ярко выраженная отличительная черта, подчеркивающая особую строгость характера. Зрачок одного глаза поврежден никому неизвестными давними событиями и покрыт белесой завесой, от чего взгляд начальника ЖЭО таит в себе какую-то демоническую непредсказуемость, его часто меняющихся решительных умозаключений. Его указания не подлежат сомнению, с ним лучше не спорить. Работнику выполнившему поставленную задачу, лучше самому найти себе другое задание, нежели дожидаться, когда Федор Ифанович, не смотря на естественные трудности с охватом зрения, заметит его и грозно спросит:
– Ты, кто?!
А затем сверкнет забелененным глазом и, то ли узнав работника, то ли намекая на премиальные невыплаты, добавит:
– Ну, ну.
Учениками руководит, прихрамывающий на одну ногу учитель ботаники Николай Андреевич. Он так же не желает спорить с Федором Ифановичем. Несмотря на то, что тот проявляет к нему демонстративное уважение, при его приближении, Николай Андреевич начинает заметно нервничать. Оглядывается по сторонам, пересчитывает учеников.
Начальник ЖЭО на него долго пристально смотрит. Ботаник, не выдержав взгляда, отходит в сторону. Нога его заметно прихрамывает. На этом начальник ЖЭУ, очевидно, что-то вспомнив, доброжелательно, несколько извинительно произносит:
– Ну, ну.
По самой безымянной прогуливается, женщина средних лет. Темные волосы ее короткой стрижки чуть вьются. Легкая черная ткань летнего платья усыпана крупным белым горохом. Следом за ней идет девочка с мороженым в руке и в панаме. Женщина оборачивается, называет девочку Мариной, спрашивает у нее: “Где Сережа?”
Из двух детей Марина – старшая, а если учитывать, что по окончании лета она пойдет учиться в первый класс, так и вообще – большая. Марина возвращается немного назад, находит Сережу возле клумбы, куда он подъехал с игрушечным, но очень большим железным самосвалом. По своей детской доброй отзывчивости Сережа моментально сориентировался: именно здесь люди нуждаются в помощи грузовой техники. Он остановил машину у кучи собранных с клумбы сорняков и подал её под погрузку.
В куче, помимо сорняков, находится много чего интересного, такого как пивная крышка, или смятая пачка от сигарет “Друг”. Все наиболее достойное внимания складывается в кабину. Пачка от “Друга”, с изображением на лицевой панели восточно-европейской овчарки, удостаивается хранения в кармане, от чего на шортах нового морского костюмчика появляется широкая темная полоса.
– Мама заругает, – с сожалением произносит подошедшая сестра, – Вставай.
Сережа поднимается. Марина осматривает полосу возле кармана.
– Если мама увидит, мороженого не купит, – заявляет она, после чего принимается отряхивать шорты брата от грязи.
Грязь – сухая, легко, почти без следа, сходит с ткани, чему Сережа очень радуется. На радостях хвалится перед сестрой найденным “Другом”. Осмотрев мятую пачку, Марина заявляет, что лицевую панель можно вырезать и вклеить в альбом, остальное лучше выкинуть. С мнением сестры Сережа соглашается, пачку оставляет ей на хранение, сам же снова приседает, продолжает погрузку транспорта.
– Пойдем, мама ждет, – говорит Марина.
– Би-биб, – отзывается Сережа, и поскольку кузов наполнен лишь наполовину, решает все же не оставлять столь необходимое для родного поселка занятие. Осколок разбитого зеркала в руке мальчика ловит солнечный луч, запускает зайчика в темную кабину самосвала.
– Би-биб, – довольный находкой произносит Сережа.
– Идем, – повторяет Марина.
Солнце над присевшим мальчиком неожиданно закрывается чем-то большим тяжело дышащим. В следующий момент кто-то произносит:
– Вы кто?
Сережа поднимается, оборачивается. Раньше ему не доводилось встречаться с начальником ЖЭО и теперь…
Тут, я думаю, необходимо заметить, что в свои неполные пять лет Сережа уже умел считать, читать и даже писать печатными буквами, в связи с чем мог довольно свободно изъясняться на родном русском языке. Причем не только прозой, но и, заученными в средней группе детского сада, стихами. Такие достижения сына, в числе прочего, занимали немалую долю в бюджете семейной гордости и постоянно подталкивали к их демонстрации перед гостями.