Сергей Горбунов – Здравствуйте, а Коля выйдет? Роман о приключениях и любви в эпоху больших перемен (страница 7)
Катя засмеялась.
– Люблю тебя, Ром.
Они поцеловались.
Этот, самый важный, по его мнению, перрон Бабка в своих воспоминаниях выучил со всех сторон. И киоск с сигаретами, и две урны у подземного перехода за спиной Кати. После тяжелого дня, после прыжков и даже после марш-броска в Коми, когда остальные ребята спали без задних ног, не видя снов, Бабка приезжал во сне на поезде на этот перрон.
Тут всегда идет первый снег, женщина-диктор неразборчиво гудит что-то о времени прибытия и отправления. Он выбегает, почему-то со стороны вокзала, перепрыгивает через первый путь, поскальзывается и успевает к отходу поезда. Вагон уже трогается, а родной, любимой Катиной головы среди огромного количества сгрудившихся в кучи людей нет, и Бабка как проклятый мечется среди провожающих, проводник до последнего не поднимает площадку и машет руками. А Кати все нет. Кажется, что она должна быть здесь, но отчего ее нет, Бабка не понимает. Из-за шторки в вагоне совершенно безучастно смотрят люди, дворник метет чертов первый снег и не смотрит на взмыленного, с расстегнутым воротом парня в камуфляже.
– Катя, ты где? Где ты?
Рома кричит, но слова вязнут в гуле толпы и стуке колес. Машинист поддает, и вагон набирает скорость. Пролетающий мимо поручень еще можно догнать, и Бабка делает это, цепляется, отталкивается от перрона.
Сложилось бы все иначе, останься он здесь? Наверное, но история, пускай и личная, не знает сослагательного наклонения.
Медведь и Диман в армию идти не хотели, они были из тех, чьим родителям на покупку военного билета денег не хватило, а заматываться в мокрую простыню на балконе, чтобы перед призывом слечь с пневмонией, обоим было банально лень. Но в казарменную историю они очень быстро втянулись и стали Ромке лучшими друзьями. Они знали про эти сны – в конце концов, у каждого в армии свой «гражданский вещмешок» – и, по традиции, с которой проходят через воинство все поколения россиян, подтрунивали, по-доброму, над Бабкиным перроном и «злым ментом», который чахнет над принцессой на гражданке.
Нет в мире лучшего способа проявить сострадание, чем превратить страх друга в юмор.
ОБЫЧНО К ЭТОЙ ИСТИНЕ НАДО ИДТИ ДОЛГОЙ ДОРОГОЙ, НО СРОЧНАЯ СЛУЖБА – ЭТО ЖИЗНЬ В МИНИАТЮРЕ, И ВСЕ ЗДЕСЬ ЧУТОЧКУ БЫСТРЕЕ.
Вот и сегодня, когда Бабка, мокрый от пота, ухватился за спинку кровати и сел посреди казарменной ночи, сонный Медведь свесился со второго яруса.
– Ну чё, сегодня хотя бы проводницу за с…у пощупал?
– Пощупал, она просила передать, чтобы ты шапку надевал и ел хорошо, Мишенька.
Казарма снова погрузилась в сон.
Новый дом
В моем родном городе не было трамваев, широченных мостов и набережных с кустами акации и шиповника. Здесь же ребята делали свистульки, высыпая из стручка зернышки, – искусство, научиться которому не так-то просто. А шиповник я видел разве что засушенным в аптечных бумажных пакетах. Мама заваривала его, когда я болел. И домов выше девяти этажей в моем городе тоже не было. Если выше девяти этажей, значит, почти небоскреб получается? Безумно страшно, должно быть, там, наверху, жить, думал я. Вдруг лифт оборвется, пожар или еще чего.
К счастью, квартира наша новая была совсем не нова, расположилась в доме сталинской постройки, на втором этаже, в доме облупившемся, но с толстыми стенами и прохладным подвалом. Мне она сразу понравилась, окна спальни выходили на сквер Строителей. Это даже не сквер – большой парк, с длинной асфальтированной дорожкой, местами перекрытой деревьями. Чтобы дойти до конца сквера, потратишь час и встретишь по пути много собачников и старичков. Вечером на лавках собирались алкоголики, безобидные, но иногда шумные. Некоторые оставались в сквере до утра, наверное, потому, что транспорт ночью не ходил, а денег на такси у них не было. Вот только я не мог понять, почему алкоголики едут подальше от дома, в наш сквер, это же неудобно. Папа сказал, вырастешь – поймешь. Он часто так говорил.
СТРАННЫМ КАЗАЛОСЬ ВСЕ. ГЛАЗА ЦЕПЛЯЛИСЬ ЗА КАЖДУЮ МЕЛОЧЬ, ВСЕ, ЧТО БЫЛО ОБЫДЕННЫМ ДЛЯ ЖИТЕЛЕЙ НОВОГО ГОРОДА, ДЛЯ МЕНЯ СТАЛО НАХОДКОЙ.
Соседка с первого этажа, в халате и засаленном переднике, каждое утро кормила котов и собак. Нет, это были не ее коты и собаки, это коты и собаки, брошенные на улице, а может, и не брошенные, просто живущие сами по себе.
– Чеплашки[6] мои не тронь и мячом не пинай, у нас тут никто не пинает мячом. – Она потрясла лиловым пальцем в сторону рядка мисочек. – Как звать?
– Коля звать, не буду трогать, мне не надо, – я засмущался.
– Вот и хорошо, Коля. Можешь им наливать воды, только кости куриные не выноси – они острые. Нельзя! У Тархановых Кейси, терьерчик, кость заглотила, куриную, и вспорола себе кишку. Померла собачка! – Соседка вздохнула. – Меня Валентина Петровна зовут. – Она взяла мисочку и отерла кайму фартуком.
Чуть позже оказалось, что и мячом пинают, и делают это чуть ли не специально. Коты, кошки и бродячие собаки до такой степени достали всех жильцов дома, что с Валентиной Петровной не разговаривала добрая их половина. Весной дворовые ночи наполнялись истошным кошачьим ором, а миски кто-то дважды выбрасывал, но «Валя-кото-ферма» (такое прозвище Валентине Петровне дал старший по дому) бесконечно выносила новые. Ванночки из-под майонеза и масла «Рама», лоток от селедки, литровая баночка для воды. Конечно, красоты двору это не прибавляло, но мне кажется, это здорово, когда есть кому подкармливать бездомных животных. И мисочки стоят себе, не мешают, как на выставке, в детской песочнице.
Несколько жителей дома каждый день выходили к подъезду, рассаживались на лавке и «дышали свежим воздухом». Отец представил меня этому собранию в первый же день приезда. Сразу после вокзала, с сумкой на лямке, я поздоровался.
ДОМ – КАК МАЛЕНЬКАЯ ОБЩИНА, В КОТОРОЙ ВСЕ ДРУГ ДРУГА ЗНАЛИ, И НАША СЕМЬЯ ПОСТЕПЕННО СТАЛА ВЛИВАТЬСЯ В ЭТОТ МИКРОМИР
Все здесь жило по собственному своду правил. Двор, состоявший из трех домов, оживал ранним утром, Кото-ферма выносила рыбные обрезки, и ее благодарное «стадо» подтягивалось к нашему подъезду со своих нагретых ночной спячкой углов. Через пятнадцать минут во двор въезжал мусоровоз, и грузный дядька, матерясь, начинал перещелкивать кривые рычаги. В субботу же все выносили ковры и половики, летом их вывешивали на турник, а зимой бросали в сугроб и слегка закидывали снегом. После чистки на снегу оставался серый или коричневый прямоугольник – чем насыщеннее пыльный след, тем усерднее работал хозяин ковра. Это довольно странно, но след от удара выбивалки на долгие годы станет для меня устойчивой ассоциацией с начавшимся уик-эндом.
Дворовые пацаны в первый же день пришли к нам знакомиться: кто-то разнес весть, что в дом заехал новенький, – и я, важный как иностранный индюк, довольно долго отвечал на расспросы о старой школе и о нашем городке. Рассказывал про речку, про Саню Проснева, что из тополей рогатки лучше не делать, ведь тополь – ломкое дерево. Пацаны мне возражали, что рогатки – прошлый век и лучшее оружие – это обрезанное горлышко от бутылки, на которое натянут аптечный напальчник. Сейчас, спустя время, я с ними полностью согласен.
Уже вечером мы пинали мяч. Самой популярной игрой здесь был «Квадрат». Вообще, футбольный мяч во дворе – это штука магическая, если у тебя есть футбольный мяч – ты желанный друг, именно тебе решать, когда закончится игра. По тому, как мальчик обращается с мячом, может ли он «закручивать», бить «сухим листом», набивать на одной ноге или попеременно, можно понять, каков его статус в околоспортивной дворовой иерархии. Мне с этим не повезло, и в футбольных матчах, наряду с самыми толстыми ребятами, я часто стоял в створе ворот. Ну а что касается «Квадрата» – это целое искусство. Четыре человека встают по разным углам нарисованного мелом на асфальте квадрата, каждый защищает свой сектор.
Важно ногой, в одно касание, отбить мяч на сектор противника.
В доме жили и девочки, они перемещались по двору пестрыми стайками. У них, понятное дело, игры были совсем другие. В моем старом дворе было три девочки, и все сильно старше меня, здесь же я даже не смог сразу запомнить их имен. Они смеялись.
– Новенький, пинай давай. Чёты рот открыл, они бестолковые.
И я пинал. Почему они бестолковые, думал я. И вообще, какой с них должен быть толк?
В тот день загнали домой меня уже поздно, и ужинать пришлось в одиночестве. Мама, уставшая от разбора бесконечных коробок, отглаживала рубашку на работу, а отец лег спать. Поездная история не произвела на родителей особого впечатления, показалось даже, что они пропустили ее мимо ушей. Все старания, направленные на то, чтобы не упустить ни одной детали, родители не оценили – сказалась усталость, на новой работе отцу приходилось встраиваться в коллективу по возвращении домой обустраивать быт. Прибивать полки, вешать гардины и собирать побитую дорогой мебель, которую еще месяц назад он с таким усердием разбирал.
– И какой адекватный проводник ребенка выпустит на улицу одного? Этой тетке мать еще и денег дала. За что? А случись чего? Одного тебя больше не отпустим. – Отец прошел из коридора в комнату, на ходу прилаживая сверло к ручной дрели.
– Дак ведь и случилось вот, – я развел руками.