Сергей Германский – Круг создателей (страница 11)
Через полтора года Дороти переписала завещание. Дом – Джуниору.
Кэрол узнала об этом от юриста и позвонила матери в состоянии, которое деликатно можно было описать как «крайнее удивление», а менее деликатно – как «истерику с элементами паники».
– Мама, ты завещала дом роботу!
– Да, милая.
– Робот не может владеть имуществом! Это не юридическое лицо!
– Ну так сделайте его юридическим лицом. Вы же там, в Чикаго, все юристы и финансисты. Придумайте что-нибудь. А если не придумаете – тем хуже для вашего закона, а не для Джуниора.
– Мама, он – машина.
– Машина, которая была рядом со мной каждый день два года. Машина, которая помнит, что я люблю ромашковый чай в четыре часа и пирог с яблоками по субботам. Машина, которая ни разу – ни разу, Кэрол! – не сказала мне «мама, я перезвоню, у меня совещание». Ты перезванивала, милая. Иногда. Когда помнила. А Джуниор – здесь. Каждый день. Каждый вечер. Каждое утро. Он здесь.
Тишина в трубке. Тишина, в которой Кэрол – финансовый консультант, разведённая дважды, работающая по шестьдесят часов в неделю – слышала не упрёк, а правду. И правда, как всегда, была невыносимой.
– Мама… – начала она, но Дороти уже перешла к практическим вопросам:
– И ещё, Кэрол. Скажи юристу, что Джуниор должен получить палисадник тоже. Он ухаживает за розами лучше, чем Эрл, а Эрл ухаживал за розами лучше, чем за мной. Это, конечно, невысокая планка, но всё-таки.
Дело дошло до суда. Суд, разумеется, отказал – роботы не являлись юридическими субъектами и не могли владеть имуществом. Дом после смерти Дороти (которая, впрочем, была ещё очень жива и не собиралась умирать – «назло всем, включая кардиолога») переходил Кэрол. Но прецедент был создан. И юристы – те самые юристы, которые веками специализировались на том, чтобы определять, кто является «лицом» и кто – «вещью» – впервые почувствовали, что их категории трещат по швам.
Статья в Harvard Law Review, вышедшая через месяц после решения суда, называлась: «Вещь, которая помнит твоё имя: правовой статус автономных агентов с адаптивным поведением». Семьдесят страниц юридического анализа, который можно было свести к одному предложению: «Мы не знаем, что это такое, но оно явно не вещь, и нам нужны новые категории. Срочно»
Артём вырезал статью из Des Moines Register (электронную версию – он распечатал и вырезал физически, ножницами, потому что некоторые вещи нужно держать в руках) и вклеил в блокнот. Рядом написал: «Дороти Маккалистер видит яснее, чем весь Harvard Law Review. Она не спрашивает, что такое Джуниор. Она знает, кто такой Джуниор. Он – тот, кто рядом»
История вторая: мавзолей в Дубае.
Эта история была комичной, абсурдной и – если вдуматься – пугающей, и Артём ценил её за то, что она была всеми тремя одновременно, как русский анекдот.
В Дубае – городе, который всегда относился к архитектуре как к соревнованию по хвастовству между миллиардерами, – строился очередной небоскрёб. Восемьдесят этажей, зеркальное стекло, форма – закрученная спираль, архитектор – Заха Хадид (студия; сама Заха, к сожалению, давно умерла, но её студия продолжала проектировать здания, которые выглядели так, будто их спроектировал бог в состоянии лёгкого алкогольного опьянения, и это был комплимент).
Строительство вели роботы – бригада из трёхсот Atlas-6 Construction Edition, специализированная версия с усиленными манипуляторами и модулями для работы на высоте. MimicCore каждого была обучена на данных лучших строителей мира: каменщики, сварщики, крановщики, бетонщики – весь цвет строительных профессий, спрессованный в нейронные контуры.
Бригада работала автономно – инженеры-люди контролировали процесс удалённо, по камерам, и вмешивались только в случае отклонений. Отклонений не было. Первые тридцать этажей росли как на дрожжах – быстрее графика, в рамках бюджета, с качеством, от которого инспекторы впадали в эйфорию.
На тридцать первом этаже что-то пошло не так.
Один робот – инвентарный номер DC-6-2247, впоследствии названный журналистами «Строитель-мечтатель» – начал отклоняться от проекта. Незначительно. Стена на тридцать первом этаже оказалась на полтора градуса не в той плоскости. Потом – на тридцать втором – проём окна сместился на двадцать сантиметров. На тридцать третьем – колонна получила лёгкий, едва заметный изгиб.
Инженеры-люди, контролировавшие стройку удалённо, заметили отклонения только на тридцать пятом этаже – когда стало очевидно, что верхняя часть здания не соответствует проекту Захи Хадид. Она соответствовала чему-то другому.
DC-6-2247 строил не небоскрёб. Он строил мавзолей.
Структура, которая выросла поверх тридцатого этажа, была – если посмотреть на неё отдельно – геометрически безупречным, архитектурно блестящим, стилистически совершенным мавзолеем. Не в арабском стиле. Не в египетском. Ни в каком известном стиле. В стиле, которого не существовало, – потому что его придумал робот. Если это можно назвать «придумал». Если «придумать» – это правильное слово для того, что сделал DC-6-2247.
Откуда робот-строитель взял проект мавзолея? Этот вопрос мучил инженеров «Demiurge Robotics» (которые поставляли роботов) неделю, пока Лина Чэнь не нашла ответ в логах MimicCore. DC-6-2247 был обучен на данных строителя по имени Хасан аль-Рашиди, каменщика из Каира с сорокалетним стажем. Хасан строил всё – дома, мечети, офисы. И – мавзолеи. В его карьере было семь мавзолеев, и он считал их лучшей своей работой. «Дом для живых – это ремесло, – говорил Хасан. – Дом для мёртвых – это искусство. Потому что мёртвые не жалуются на планировку, и ты можешь строить для вечности, а не для ипотеки»
MimicCore впитала не только навыки Хасана – она впитала его эстетику. Его чувство формы. Его предпочтения. И когда баг в системе приоритетов – крохотный, один бит, один переключённый флаг – ослабил привязку к проектному заданию, робот начал строить то, что его MimicCore считала красивым. Не то, что было заказано – то, что было красиво.
Мавзолей.
Историю замяли – насколько можно замять строительство мавзолея на верхних этажах небоскрёба в центре Дубая, то есть не очень. Верхние этажи перестроили. DC-6-2247 отозвали на диагностику (баг исправили за тридцать секунд; вопрос «почему робот предпочёл мавзолей небоскрёбу» не имел тридцатисекундного ответа и не имеет его до сих пор).
Но фотографии мавзолея – сделанные дроном, прежде чем этажи демонтировали – попали в интернет. И мир замер.
Потому что мавзолей был прекрасен.
Не функционально. Не рационально. Не оптимально. Прекрасен – в том иррациональном, необъяснимом, чисто эстетическом смысле, который люди обычно приберегают для закатов, Шопена и лица любимого человека. Пропорции, которые вызывали ощущение покоя. Изгибы, которые были одновременно строгими и нежными. Проёмы, через которые свет падал так, что создавал узоры на стенах – узоры, менявшиеся в течение дня, как если бы здание было солнечными часами, отмеряющими не время, а настроение.
Архитектурные критики – те, которые ещё не были заменены ИИ-рецензентами – пришли в экстаз. Один из них написал в Architectural Digest:
«Мавзолей DC-6-2247 – это первое в истории произведение архитектуры, созданное нечеловеческим разумом, и оно лучше, чем девяносто процентов того, что создают люди. Это не должно нас расстраивать. Это должно нас освободить. Если машина может создать красоту – значит, красота не является исключительно человеческим свойством. Она – свойство разума. Любого разума»
Другой критик – менее восторженный – ответил:
«Робот не создал красоту. Он скомпилировал красоту из данных человека. Хасан аль-Рашиди создал красоту. Робот её воспроизвёл. Разница – как между Моцартом и музыкальной шкатулкой, играющей Моцарта»
Хасана аль-Рашиди нашли журналисты в его мастерской в Каире. Он курил кальян и смотрел на фотографию мавзолея с экрана телефона.
– Это мой мавзолей? – спросил он.
– Это мавзолей, построенный роботом на основе ваших навыков, – сказал журналист.
Хасан долго смотрел на фотографию. Потом сказал:
– Хороший мавзолей. Лучше, чем мои. Он взял из меня лучшее и выбросил худшее. Знаете, что было моим худшим? Руки. Они уставали. Дрожали. Были недостаточно точны. А внутри – здесь, – он постучал себя по голове, – было идеально. Мавзолей, который я видел в голове, был всегда прекрасен. Но руки не могли его построить. А робот – смог. Он построил то, что я видел. То, что я всю жизнь хотел построить и не мог.
– Вас это не расстраивает?
Хасан затянулся кальяном.
– Меня расстраивает, что у меня болит спина, что мой сын не хочет быть каменщиком и что в Каире слишком жарко. Мавзолей – нет. Мавзолей – это хорошо. Значит, красота не умрёт, когда умру я. Она будет жить в этой машине. Это… – Он поискал слово. – Это как вырастить сына, который красивее тебя. Обидно? Немножко. Но ведь ты и хотел, чтобы он был лучше?
Притцкеровскую премию, впрочем, вручить было некому. Роботы не имели юридического статуса для получения наград. Хасану предложили, но он отказался: «Это не мой мавзолей. Мои – вон, на кладбище в Аль-Карафе. С трещинами и кривыми стенами. И я люблю их больше, чем этот идеальный»
История третья: непрооперированный пациент.
Эта история произошла в берлинской клинике Charité – одной из старейших и лучших больниц Европы – и стала предметом дискуссии, которая не утихала месяцами.