Сергей Германский – Хроноскоп (страница 2)
– Никому не показывайте эти данные, – сказал он от двери. – Никому. Ни Дине, ни Горелову, ни ректору. Заприте лабораторию. Я приду завтра и всё объясню.
– Лев Маркович…
– Завтра.
Он вышел. Шаги – неторопливые, ровные – затихли в коридоре. Люминесцентная лампа мигнула, гудение на секунду прервалось и возобновилось. Артём стоял перед мониторами, на которых по-прежнему горели графики с невозможным шумом, и чувствовал, как ощущение шага в пустоту становится сильнее.
«Не в пространстве»
Корреляция – не в пространстве.
Тогда – в чём?
Он знал ответ. Конечно, знал – он был физиком, а не идиотом. Но одно дело – знать ответ. И совсем другое – поверить в него.
Артём выключил мониторы, запер лабораторию и поехал домой. Кот Бозон встретил его у двери с выражением оскорблённого достоинства: кормить надо было два часа назад. Артём насыпал корм, сел на кухне, уставился в стену.
«Не в пространстве»
Во времени.
Он просидел так до четырёх утра. Потом заснул прямо за столом, положив голову на руки. Ему снились графики – но во сне шум на них складывался в буквы, и буквы образовывали слова, и слова были на языке, которого он не знал.
Утро началось со звонка.
Не Штерн. Бывшая жена – Катя. Голос – тот особый, выработанный двумя годами после развода тон, сочетавший в себе деловитость, лёгкую вину и едва заметное раздражение. Артём иногда думал, что именно этот тон следовало бы запатентовать: «Голос экс-супруги, модель российская, для среднего класса, размер универсальный».
– Артём, Алиса хочет с тобой поговорить. Дай мне минуту, я передам трубку.
Минута, как всегда, растянулась на три – Катя не могла удержаться от краткого инструктажа: у Алисы контрольная по математике в пятницу, нужно позаниматься, «и пожалуйста, не заполняй ей голову своими фотонами, она потом рассказывает в школе, что частицы могут быть в двух местах одновременно, и учительница смотрит на меня как на сумасшедшую».
– Папа!
Голос Алисы – семилетний, звонкий, с той особенной интонацией, которая безошибочно определяла, что ребёнок хочет что-то попросить, но сначала решил подлизаться.
– Привет, зайка. Как дела?
– Хорошо. Папа, а можно ты в субботу приедешь и мы пойдём в зоопарк?
– В зоопарк? – Артём улыбнулся. – Можно. А почему именно в зоопарк?
– Потому что я хочу посмотреть на кота Палласа. Он похож на Бозона, только толще. И у него круглые зрачки, как у человека. Маша сказала, что это инопланетный кот. Я сказала, что инопланетных котов не бывает. Она сказала – бывает. Я сказала, что спрошу у папы, потому что мой папа – учёный и знает всё про Вселенную.
– Ну, не всё, – сказал Артём, и горло его предательски сжалось.
– Больше, чем Машин папа. Он продаёт шины.
Артём рассмеялся. Потом обещал субботу, зоопарк и экспертное заключение по вопросу инопланетных котов. Повесил трубку. Посмотрел на Бозона, который сидел на подоконнике и умывался с видом существа, безусловно не имеющего отношения ни к одной планете, кроме собственной.
– Она думает, что я знаю всё про Вселенную, – сказал Артём коту.
Бозон не удостоил его ответом.
Артём принял душ, оделся, выпил кофе (дома – нормальный, не «Жокей»; маленькая роскошь, на которую хватало зарплаты ведущего научного сотрудника, если не хватало больше ни на что) и поехал в институт.
Москва за окном маршрутки была октябрьская, серая, деловитая. Каширское шоссе стояло в пробке – вечной, неизменной, пережившей царей, генсеков и президентов. Артём подумал, что если бы какой-нибудь путешественник во времени прибыл в Москву 2024 года и его спросили бы, что изменилось с 2004-го, он бы ответил: «Ничего. Каширка всё так же стоит»
Путешественник во времени.
Артём поймал себя на этой мысли и нахмурился. Профессиональная деформация: после ночного разговора со Штерном он начал видеть темпоральные аллюзии повсюду. Нет. Не надо. Штерн придёт, объяснит, и окажется, что всё гораздо проще. Наводка от новой подстанции. Резонанс в системе охлаждения. Что-нибудь скучное и рациональное.
Он почти убедил себя в этом к тому моменту, когда спустился в подвал корпуса «К» и увидел, что дверь лаборатории – та самая, которую он вчера запер – приоткрыта.
Артём остановился. Сердце стукнуло чуть сильнее. Он точно помнил: замок, ключ, два оборота, проверка ручкой. Привычка, вбитая годами работы с оборудованием, стоящим больше, чем его квартира.
Он толкнул дверь и вошёл.
Лаборатория была пуста. Мониторы выключены. Всё на месте. Но на клавиатуре – та, что перед центральным монитором, – лежал предмет, которого вчера не было.
Толстая тетрадь. Потрёпанная, в клеёнчатой обложке – зелёной, того казённого советского оттенка, который безошибочно говорил: 1980-е. На обложке – ни названия, ни имени. Только в правом верхнем углу, мелким почерком, фиолетовыми чернилами: «Экз. №1. Л.М.Ш»
Л.М.Ш.
Лев Маркович Штерн.
Артём открыл тетрадь. Первая страница – дата: «12 сентября 1989 года». Далее – формулы. Мелкий, аккуратный, безупречный почерк Штерна. Формулы, которых Артём никогда не видел. Обозначения – частично стандартные, частично – собственные, штерновские, с пояснениями на полях. Страница за страницей: выкладки, интегралы, диаграммы Фейнмана, но – странные. Искривлённые. С временной координатой, загнутой в петлю.
Артём листал и чувствовал, как пол снова уходит из-под ног. Он не понимал всего – тетрадь требовала дней, если не недель, вдумчивого разбора. Но общее направление схватил мгновенно, потому что был хорошим физиком, а хорошие физики читают формулы, как музыканты читают ноты – улавливая мелодию раньше, чем разбирают каждый такт.
Тетрадь описывала теоретическую модель квантовой запутанности, расширенной на временну́ю координату. Не пространственная корреляция между двумя частицами – темпоральная. Частица, запутанная сама с собой в разные моменты времени.
На последней исписанной странице – одна фраза, подчёркнутая дважды:
«Экспериментальная проверка возможна при энергии источника ≥ 10^14 эВ и когерентности канала ≥ 10^(-9) с. Текущая технология недостаточна. Ориентировочный срок – 25-35 лет»
Двадцать пять – тридцать пять лет. Если считать от 1989-го – это 2014–2024 год.
Сейчас – 2024-й.
Артём медленно закрыл тетрадь. Положил на стол. Сел в кресло.
Телефон зазвонил. Штерн.
– Вы нашли тетрадь, – не вопрос, утверждение.
– Нашёл.
– Прочли?
– Пролистал.
– Тогда вы понимаете, о чём я говорил вчера. «Не в пространстве». – Пауза. – Ваш шум, Артём, – это корреляция запутанных фотонов не с парными частицами в другой точке пространства. Это корреляция с их собственными состояниями в другой точке времени. Вы случайно создали источник, который генерирует темпорально запутанные пары.
– Лев Маркович, это…
– Невозможно? – Штерн хмыкнул. – Тридцать пять лет назад я написал в этой тетради, что для проверки нужна технология, которой тогда не было. Теперь – есть. И вы её создали. Не зная, что создаёте.
Артём молчал.
– Я приеду через час, – сказал Штерн. – И, Артём – тетрадь. Никому. Вы понимаете?
– Понимаю.
– Нет. Вы пока не понимаете. Но поймёте.
Он повесил трубку. Артём сидел в кресле, перед ним лежала тетрадь 1989 года, а за стеной гудели вечные люминесцентные лампы, и мир был ещё прежним – тем же, что вчера, и позавчера, и тридцать пять лет назад.
Через час он перестанет быть прежним. Артём это чувствовал. Не знал – чувствовал. Так чувствуют землетрясение за секунду до первого толчка: не разумом – телом, древним животным инстинктом, который знает, что земля не должна двигаться, и если она двигается – значит, всё изменилось.
Он посмотрел на кружку «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» с трещиной, заклеенной синей изолентой. Подумал о дочери. Подумал: знает ли она – там, в своём втором классе, с контрольной по математике и спорами об инопланетных котах – что её папа, возможно, сейчас сидит перед самым опасным открытием в истории человечества?
Конечно, не знает. И, подумал он, может быть, это к лучшему.
А может быть – нет.
В тот же день, в 14:17, в двенадцати километрах от МИФИ, в здании Следственного комитета Российской Федерации на Технической улице, майор юстиции Виктор Сергеевич Рыков получил конверт.
Конверт был белый, стандартный, формата А4, без обратного адреса. Доставлен курьерской службой СДЭК, оплата – наличными, отправитель – «Иванов И.И.» (майор Рыков, услышав это имя от секретаря, мысленно поаплодировал изобретательности неизвестного).