Сергей Гандлевский – Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе (страница 59)

Собранность его была уникальна. Как‐то он в очередной раз остался ночевать у меня (в квартире моих родителей, если быть точным). Они, к слову сказать, как я теперь понимаю, были сущие ангелы: в двухкомнатной квартире, в которой мы с младшим братом занимали 12‐метровую комнату, в проходе между нашими кроватями нередко спал на матрасе Цветков, причем обычно и я, и мой гость спали изрядно пьяные! Но в ту ночь трезвый Цветков не ложился, а, сидя за моим письменным столом, писал журфаковскую курсовую (кажется, он сравнивал стилистику спортивных репортажей Николая Озерова и Сергея Кононыхина). Когда я утром проснулся, Цветков попросил меня пробежать свежим взглядом его работу (страниц 10–12 от руки на листах А4). Все было безупречно, кроме одной-единственной опущенной запятой перед “как”. “Но это же в значении качества, а не сравнения!” – возразил мне Алеша с негодованием отличника.

И в завершение темы трудоспособности. Когда после семнадцатилетнего перерыва он, опрокидывая все представления о возможном и невозможном, взялся сочинять из года в год чуть ли не по два очень сильных стихотворения в неделю, я написал ему, что он сам себя обесценивает и нивелирует, и привел в пример Восточный Памир, который вообще‐то выше Западного, но производит меньшее впечатление, потому что отдельные вершины там редкость, а равнина, она и есть равнина, хотя бы и высокогорная. Цветков, по обыкновению, не согласился и сказал, что шедевры все время не попишешь, а работать надо.

И слов на ветер не бросал – вот шедевр, на мой вкус:

и еще к однокласснице жены в уэст-честер вспоминали подруг думал совсем засохну но разговор скоро выдохся и весь вечер рубились в monopoly по центу за сотню кассирша из аптеки с топотом носила из кухни twinkies и в чашке со снупи кофе господи до чего же была некрасива глаза от жалости вбок но мороз по коже потом вошел кот вразвалку в кошачьи двери дворняга но хитрован с надменной статью какой‐то была харизматической веры через полгода звонила звала на свадьбу посидели без танцев болтали о разном пели гимны нашарив соседские руки муж после семинарии с энтузиазмом вместе на курсы и миссия в камеруне папаша ввиду отсутствия сперва грустный потом разжился плеснул тайком чтобы зависть не грызла а про меня все знали что русский знакомили с пастором тепло улыбались пастор пылко поведал как вся твердь и суша внемлет их молитве на пяти континентах а мы подарили занавеску для душа с ангелами на музыкальных инструментах по дороге домой купила торт готовый радовалась до слез мужа с руки кормила пока я думал об этом боге который так и носит нас по всем камерунам мира

Кажется, такой Америки в отечественной литературе не было со времен “Лолиты”!

Или вот:

в черте где ночь обманами полна за черными как в оспинах песками мы вышли в неоглядные поля которые по компасу искали у вахты после обыска слегка присела ждать живая половина а спутница со мной была слепа все притчи без контекста говорила безлюдье краеведческих картин холм в кипарисах в лилиях болото он там сидел под деревом один в парадной форме как на этом фото и часть меня что с ним была мертва кричала внутрь до спазма мозгового тому кто в призраке узнал меня но нам не обещали разговора ни мне к нему трясиной напрямик ни самому навстречу встать с полянки он был одет как в праздники привык под водку и прощание славянки немых навеки некому обнять зимовка порознь за чертой печали вот погоди когда приду опять но возвращенья мне не обещали рентгеновская у ворот луна в костях нумеровала каждый атом а спутница вообще сошла с ума и прорицала кроя правду матом

Пристрастие Цветкова к моральной схоластике часто выводило меня из себя, поскольку, как водится, эти теоретизирования были обращены в первую очередь вовне, а не на себя, но то, что Цветков до мозга костей был человеком эстетическим, вызывало мое неизменное стойкое восхищение – поэтому его редкая похвала окрыляла.

Даже заброшенный им роман “Просто голос” именно своей заброшенностью, казалось, усиливал впечатление, совпадая с представлением об античной руине: много дикой вьющейся зелени, из которой тут и там выглядывают изваяния белого мрамора с отколотыми носами, гениталиями и пальцами рук…

Абсолютный слух: от рифмы “тишине / чешуе” я ахнул!

А его остроумие?! Об одном писателе, ставшем православным святошей, Цветков сказал, что тот был хорош, пока не поскользнулся на лампадном масле. Когда он жил в Вашингтоне, его ручной хорек повадился мочиться в Алешины ботинки, пока хозяин трудился на “Голосе Америки”. В отместку и назидание мелкому пакостнику Цветков научил третьего жильца, попугая, выкрикивать: “Хорек – еврей!” А про общего знакомого, человека большой природной глупости и говорливости, Алеша заметил, что тот говорит со скоростью звука. И сколько перлов сарказма, придающего лирике Цветкова впечатление печали от большого ума, рассыпано по его стихам!