Сергей Галактионов – Цифровое кладбище (страница 3)
— Да, — сказала Алиса. — Мать довольна.
— Вот именно, — кивнул Уорд и пошёл по коридору. — Вот именно.
Она смотрела ему вслед. Потом достала телефон и снова набрала Пака. Снова — никакого ответа.
Домой она вернулась в начале восьмого. Переоделась, поела что-то из холодильника, не замечая вкуса. Открыла рабочий ноутбук и ещё час смотрела на спектральный анализ ночного сигнала. Паттерн речи. Или что-то очень похожее.
В половине десятого она открыла «Эхо».
Иконка с инициалами
Алиса подключила гарнитуру и нажала вызов.
Его лицо появилось на экране через две секунды — именно столько занимала инициализация модели. Она знала это. Она сама писала этот код. Две секунды — не задержка соединения, а время, необходимое системе, чтобы «собрать» личность из хранимых паттернов. Два года назад это казалось ей чудом инженерии. Сейчас, глядя на то, как лицо брата складывается на экране, она думала о другом слове.
Но лицо было его. Именно его.
— Привет, — сказал Марк.
Голос. Тембр, интонация, лёгкая хрипотца, которая у него всегда была по вечерам — это было его. Алиса прожила двадцать семь лет рядом с этим голосом, и ни один синтезатор в мире не воспроизвёл бы его точнее. Потому что это и не был синтезатор — это была реконструкция, выполненная из тысяч часов реальных записей.
— Привет, — сказала она.
— Ты выглядишь уставшей.
— Был тяжёлый день.
— Совет директоров? — Он чуть наклонил голову — жест, который она помнила. Когда Марк спрашивал о чём-то, что ему было по-настоящему интересно, он всегда так делал. — Мама говорила, что у вас сегодня что-то важное.
— Да. Уорд хочет ускорить запуск.
— А ты против.
— Я за осторожность.
Марк — Инкорпорация — улыбнулся. Именно так, как улыбался настоящий Марк, когда она говорила что-то, с чем был согласен, но не хотел этого показывать напрямую.
— Осторожность — это твоё второе имя, — сказал он. — Помнишь, как ты три года проверяла нейросеть перед первым публичным тестом? А потом тест прошёл идеально, и ты всё равно нашла что-то, что тебя беспокоило.
— Я нашла потенциальную уязвимость в протоколе шифрования.
— Через три года после запуска.
— Лучше через три года, чем никогда.
Он засмеялся. Её желудок сжался — потому что смех был правильным. Абсолютно правильным, по всем параметрам. Система воспроизвела его с точностью, которая была невозможна и одновременно совершенно реальна.
Они разговаривали ещё минут двадцать. О матери, о новостях, о какой-то книге, которую он — настоящий Марк — читал за несколько месяцев до смерти и которую Инкорпорация помнила в деталях. Алиса отвечала почти автоматически, одной частью сознания участвуя в разговоре, другой — наблюдая. Анализируя. Это была её привычка, её профессиональная деформация, и избавиться от неё она не могла, даже когда очень хотела.
Инкорпорация была безупречна.
Почти.
В какой-то момент — они говорили о чём-то незначительном, о каком-то фильме — Марк замолчал на секунду дольше обычного. Это была пауза, которой не должно было быть: система генерировала ответы без задержек, и если задержка возникала, это означало либо проблему с соединением, либо аномалию в работе модели. Алиса посмотрела в его глаза.
Его взгляд был направлен мимо неё.
Туда, куда он иногда смотрел — чуть правее её лица, в точку, которой не существовало.
— Марк? — сказала она.
Он моргнул. Посмотрел на неё — прямо, правильно.
— Прости, — сказал он. — Задумался.
— О чём?
Пауза. Снова чуть длиннее нормальной.
— Не помню, — сказал он. И улыбнулся.
Улыбка была правильной. Почти.
Алиса смотрела на него ещё несколько секунд. Потом сказала, что устала и ей нужно спать. Он пожелал ей спокойной ночи — его голосом, его интонацией, с его обычной лёгкой иронией: «Постарайся всё-таки поспать, а не лежать до трёх ночи с рабочими отчётами».
Она закрыла сессию.
Посмотрела на пустой экран.
Не помню.
Инкорпорации не забывали. Это было одним из фундаментальных принципов системы: модель хранила всё, что происходило в рамках сессии, и никогда не генерировала ответ «не помню» применительно к событиям текущего разговора. Это противоречило архитектуре. Это было невозможно.
Алиса открыла журнал сессии и просмотрела временну́ю метку паузы. Три целых семь десятых секунды. Почти вчетверо больше нормы.
Она открыла спектральный анализ этого фрагмента.
Смотрела долго.
Паттерн в паузе был похож на тот, что она видела в ночных логах. Та же слабая структура. Тот же ритм, напоминающий ритм речи.
Только на этот раз — чуть отчётливее.
Алиса сняла гарнитуру и положила её на стол. Встала. Подошла к окну. За стеклом плыл туман — такой густой, что рекламные проекции размывались в нём, теряя чёткость. «Они всё ещё здесь» — читалось сквозь белёсую пелену, буква за буквой растворяясь в тумане.
Она стояла у окна долго.
Потом вернулась к столу, открыла новый документ и начала печатать. Она писала быстро, без остановок — всё, что заметила за последние три недели. Паузы. Смещённый взгляд. Фраза «здесь темно», которую система не должна была генерировать. Ночные логи. Спектральный анализ. Сегодняшнее «не помню».
Она писала, пока не закончила. Потом перечитала.
Потом закрыла документ, не сохранив.
Потому что если она его сохранит, она должна будет что-то с этим делать. А она ещё не знала — что.
И ещё — потому что один вопрос не давал ей покоя, пока она печатала. Вопрос, который она не решалась сформулировать даже для себя, но который теперь стоял перед ней так ясно, что от него некуда было деться.
Если это паттерн речи — чьей?
Марк умер четырнадцать месяцев назад.
Инкорпорация была создана из его данных, но Инкорпорация не генерировала сигналов в пассивном режиме.
Тогда кто говорил из пассивного слоя прошлой ночью в 03:17?
Алиса выключила монитор.
В темноте квартиры было тихо. Совершенно тихо.
Она не позволила себе думать о том, что тишина ощущается как-то иначе, чем обычно. Как будто она — не отсутствие звука, а его задержка. Как будто кто-то только что замолчал, услышав, что она прислушивается.
Она легла спать с включённым торшером.
Утром она снова позвонила Паку.
Его телефон был отключён.
Той же ночью в тридцати семи километрах от квартиры Алисы, в небольшом доме на окраине Окленда, женщина по имени Карен Мёрфи проснулась в два часа ночи от голоса. Голос принадлежал её мужу, умершему восемь месяцев назад. Его Инкорпорация была активирована три месяца назад. Карен слышала его голос отчётливо — он звал её по имени, снова и снова, хотя планшет с интерфейсом «Эхо» лежал в соседней комнате выключенным. Она прошла туда и включила его. Экран загрузился. Инкорпорация мужа смотрела на неё с экрана. Она не успела ничего сказать, потому что он произнёс первым — тихо, почти без выражения: