Сергей Галактионов – Скользящий (страница 7)

«Не ходите туда. Там перекрыто».

Или вообще ничего. Просто толкнул — плечом в плечо, ровно настолько, чтобы Салливан сбился с шага и на полсекунды изменил траекторию.

Полсекунды. Один шаг в сторону. Жизнь.

Дэн остановился на углу Ломбард и Ковингтон. Он не помнил, куда шёл. Потом посмотрел на телефон — на последнее сообщение от Джесси:

«Навести Хану Пак. Мать Юны. Прачечная на Ковингтон, 1140. Она знает больше, чем говорит. Будь осторожен — она тебя узнает».

Приписка:

«Она тебя уже видела. Раньше. Ты этого не помнишь».

---

Прачечная «Чистый лист» занимала первый этаж узкого кирпичного дома, зажатого между корейской бакалеей и парикмахерской с витриной, заклеенной выцветшими плакатами. Вывеска — белые буквы на синем фоне — была выгоревшей с одного края. Стеклянная дверь с колокольчиком. За стеклом — ряды стиральных машин, белый свет, запах порошка и горячего пара.

Дэн вошёл. Колокольчик звякнул. Внутри было тепло и влажно, как в теплице. Четыре ряда машин — промышленных, тяжёлых, с круглыми окошками, за которыми бесконечно крутилось чужое бельё. У дальней стены — стойка с кассовым аппаратом, полка с бутылками отбеливателя, календарь с корейскими иероглифами и фотографией горного храма.

За стойкой стояла женщина.

Хана Пак была невысокой — на голову ниже Дэна, — но стояла так, как стоят люди, которых жизнь пригибала долго и безуспешно. Прямая спина. Сухие руки на стойке. Лицо — морщинистое, загорелое, с теми же скулами, что у Юны, только резче, жёстче. Волосы — тёмные с серебром, убраны назад. Глаза — тёмные, без блеска, без слёз, без ничего, кроме той особенной спокойной настороженности, которая бывает у людей, привыкших к плохим новостям.

Она смотрела на Дэна.

Он ещё не сказал ни слова, а она уже знала.

— Вы снова, — сказала Хана Пак.

Голос низкий, с акцентом — лёгким, но заметным. Не иммигрантский акцент человека, который учил язык; а акцент человека, который выучил его идеально и всё-таки не до конца отпустил родной.

— Простите? — сказал Дэн.

— Вы были здесь. — Она не моргала. — На прошлой неделе. В среду. Вечером, перед закрытием. Вы стояли вот здесь. — Она показала на место, где стоял Дэн. — У вас шла кровь из носа. Вы были... — Она подыскала слово. — Разбитый. Вы выглядели разбитым.

Дэн почувствовал, как холод поднимается от ног — не температура, а что-то другое. Осознание.

— Что я говорил?

Хана Пак не отвечала. Она смотрела на него — изучала — и Дэн понял, что она сравнивает. Того Дэна с этим. Ищет разницу.

— Вы спрашивали о Юне, — сказала она наконец. — О её расписании. Когда она уходит из лаборатории. Каким маршрутом идёт домой. Кто её забирает. Есть ли у неё кто-нибудь — парень, подруга, кто-нибудь, кто ходит рядом.

— Что вы ответили?

— Я ответила, что не буду рассказывать о дочери незнакомому мужчине. — Она чуть наклонила голову. — Вы заплакали.

Дэн молчал.

— Не от обиды, — продолжила Хана. — Не от злости. Вы заплакали как человек, который увидел то, что нельзя развидеть. Потом вы сказали: «Миссис Пак. Вашей дочери угрожает человек, которого я не могу найти. Я пытаюсь её спасти, но каждый раз, когда я спасаю её, кто-то умирает вместо неё. Я больше не знаю, что делать».

Машины гудели. Бельё крутилось. Капля конденсата сорвалась с потолка и упала на стойку, рядом с рукой Ханы.

— Я сказала вам уйти, — произнесла Хана. — Вы ушли. А ночью мне приснился сон.

— Какой?

Хана посмотрела на фотографию горного храма на стене. Потом обратно на Дэна.

— Нож. Темнота. Моя Юна лежит на мокром асфальте. Рядом — что-то блестящее. Маленькое. Круглое. — Она помолчала. — Я проснулась и сказала мужу: «Кто-то точит нож на мою девочку». А потом вспомнила, что муж ушёл десять лет назад. Я сказала это пустой комнате.

Дэн сделал шаг вперед.

— Миссис Пак. Вам часто снятся такие сны?

— Мне не «снятся», — сказала она. — Я чувствую. Не каждый день. Не по расписанию. Просто иногда я знаю, что что-то случится. Не знаю что, не знаю когда. Просто — тяжесть. Вот здесь. — Она приложила ладонь к груди, чуть левее центра. — Когда я была маленькая, мать говорила мне, что это Бог предупреждает. Я верила.

— А сейчас?

— А сейчас Бог предупреждает слишком часто.

Дэн подошёл к стойке. Положил руки на мокрое дерево. Хана не отступила. Она стояла прямо, и её глаза — тёмные, твёрдые, без страха — были на уровне его подбородка.

— Миссис Пак. Вы верите, что я пытаюсь спасти вашу дочь?

Хана молчала. За её спиной машина закончила цикл и запищала — тонко, настойчиво, как будильник в пустой квартире.

— Тот мужчина, который приходил на прошлой неделе, — произнесла она, — плакал. Этот мужчина, — она кивнула на Дэна, — не плачет. У него сухие глаза и пустой взгляд. Как у человека, у которого вынули что-то важное.

Она протянула руку и коснулась его запястья — там, где была татуировка. Её пальцы были сухими, жёсткими, тёплыми.

— Я не знаю, верю ли вам, — сказала она. — Но я верю, что моей дочери нужна помощь. И я верю, что вы заплатили за это больше, чем можете вспомнить.

Она отпустила его запястье. Повернулась к полке. Достала из-за бутылок с отбеливателем маленькую квитанцию — жёлтую, с синим логотипом прачечной.

— Когда вы были здесь в прошлый раз, вы оставили это. Засунули в карман чужой куртки, которая висела на стойке. Я нашла позже, после закрытия.

Дэн взял квитанцию. Повернул.

На обороте — его почерк. Мелкий, торопливый, кривой. Не аккуратный, как на стикерах. Этот писал в панике.

«Проверь Кросса. Грант «Мнемозина». Бухгалтер проекта. Не случайная жертва. Ни одна из них — не случайная».

Дэн прочитал. Потом прочитал ещё раз.

Бухгалтер проекта.

Уолтер Кросс — бухгалтер аудиторской фирмы «Делани и партнёры» — был бухгалтером проекта «Мнемозина».

Не случайная жертва. Ни одна из них.

Он поднял голову. Хана Пак стояла перед ним и ждала. За её спиной крутилось бельё, гудели машины, и Балтимор за витриной тёк мимо — мокрый, серый, равнодушный.

— Спасибо, — сказал Дэн.

— Спасите мою дочь, — сказала Хана.

Это не была просьба. Это был приказ. Или молитва. Или и то и другое.

Дэн вышел в дождь. В руке он держал жёлтую квитанцию, и буквы уже начинали расплываться от воды, но он прочитал их достаточно раз, чтобы запомнить. Хотя «запомнить» — слово, которое давно потеряло для него свой обычный смысл.

Он достал телефон и набрал Маркуса.

— Уоллер.

— Ваш бухгалтер. Уолтер Кросс. Он не просто бухгалтер. Он работал на проект «Мнемозина». Семь лет назад он обрабатывал финансовые потоки нелегального эксперимента в Хопкинсе. Проверьте.

Пауза.

— Откуда ты—

— С моей стены, — сказал Дэн. И повесил трубку.

Он стоял на углу Ковингтон-стрит, и дождь стекал по лицу, по шее, по серому пальту, на манжете которого было пятно, которое могло быть кровью. Справа — бакалея, за стеклом которой висели связки сушёного перца и стояли банки с кимчи. Слева — прачечная «Чистый лист», в которой женщина с даром, который она называла Богом, стирала чужое бельё и ждала, когда кто-нибудь спасёт её дочь.

Дэн посмотрел на квитанцию. Буквы расплылись окончательно. Но в тетради, в квартире на Ломбард-стрит, уже лежала запись, которую он сделал утром:

«Вопрос: я пытался его спасти — или я подставил его вместо кого-то?»