Сергей Галактионов – Серёжа, ты нам нужен! (страница 7)

Маршрутка. Мост. Засвияжье.

Сергей открыл дверь квартиры. Тишина. Оли нет — поздняя смена, или что там у неё. На кухне — ничего на этот раз. Он достал из холодильника хлеб и сыр, сделал бутерброд, съел стоя.

Потом прошёл в комнату.

Диван ждал.

Тот самый — серый, продавленный, с пледом на спинке и подушкой в изголовье. Идеальный. Единственный в мире объект, который никогда ничего от него не хотел. Который не просил нести коробки, не ронял ручки, не смотрел огромными глазами, не говорил «ты мне должен», не касался волосами руки.

Диван просто был. Тихо. Мягко. Горизонтально.

Сергей упал на него лицом вниз. Натянул плед. Уткнулся в подушку. Закрыл глаза.

В темноте, под пледом, мир сузился до размера дивана — и это было идеально. Ни аудиторий, ни коридоров, ни лестниц с коробками. Ни зелёных глаз, ни огромных карих, ни голубых с веснушками на переносице, ни тёмных, которые читают тебя как чертёж.

Тишина.

Почти тишина.

Телефон завибрировал.

Он застонал в подушку.

Достал телефон, не открывая глаз, поднёс к лицу. Разлепил один глаз.

Сообщение от Коляна: «Серый, ты куда пропал? Я тебе сосиску оставил! Остыла правда. Ну ничего, завтра новые.»

Под ним — ещё одно. Номер не записан, но он уже знал какой:

«8:00, Серж. Кабинет 104. Не заставляй ждать.»

И ещё — номер, которого он не знал. Короткое сообщение:

«Серёжа, это Камила. Спасибо за сумку 🙏Если тебе не трудно, можно попросить ещё об одном? Напиши, когда сможешь 🌸»

Он посмотрел на экран. Три сообщения от трёх разных людей. Три нити. Тонкие, невидимые, но уже обмотанные вокруг его запястий.

Он положил телефон экраном вниз. Натянул плед до макушки.

Диван скрипнул — тихо, сочувственно, как старый друг, который всё понимает, но ничем не может помочь.

Это был только второй день второй недели.

Впереди — целый год.

Но он этого пока не знал. Или знал — но надеялся, что ошибается. Что завтра будет проще. Что если он поможет всем, кому нужно помочь, — все отстанут. Все будут довольны. И он наконец ляжет на свой диван — понастоящему ляжет, не на полчаса между сообщениями, а на весь вечер, на всю ночь, навсегда — и никто его не тронет.

Он ошибался.

Но это он поймёт потом.

Глава 3. Помощ-это ловушка

Будильник зазвонил в шесть нольноль.

Не в шесть тридцать — в шесть нольноль, потому что Эльвира написала «8:00», а до университета — сорок минут на маршрутке, а до маршрутки — десять минут пешком, а перед этим нужно встать, умыться, одеться, съесть чтонибудь, что оставила Оля, и морально подготовиться к тому, что его день начнётся не с пары, а с оформления стенда для человека, которого он знает вторую неделю и который уже распоряжается его временем так, будто Сергей — штатный сотрудник студсовета с окладом и соцпакетом.

Оклада не было. Соцпакета — тоже. Было только сообщение с буквой «Э.» в конце и осознание, что сказать «нет» он не сможет. Не потому что не хочет. А потому что «нет» — это начало разговора. Разговор — это время. А если он потратит время на разговор, он не потратит его на решение проблемы, а нерешённая проблема — это проблема, которая вернётся. Лучше сейчас. Лучше быстро. Лучше один раз — и всё.

Так он думал, лёжа на диване, в который вчера вечером упал лицом и в котором проспал всю ночь, не раздеваясь, не снимая носков, даже не заползя под плед — просто рухнул, и плед сам както натянулся до плеч, потому что плед — единственное существо в его жизни, которое давало, ничего не прося взамен.

Он сел. Потёр лицо. За окном было темно — начало сентября, но утро уже не такое раннее, солнце ленится, как и он. Двор внизу — тишина, фонарь, чьята «Приора» (всё ещё с помятым крылом — видимо, хозяин тоже не торопился решать проблемы).

Записка на холодильнике: «Серёж, блины на столе, накрыты полотенцем. Позвони маме, она жаловалась что ты не звонишь. Оля.»

Блины были. Холодные, но хорошие — тонкие, с маслом, свёрнутые треугольниками. Он съел три штуки стоя, глядя в окно, и думал о том, что сейчас — ровно в эту секунду — самое лучшее время его дня. Потому что он один. Потому что никто ничего от него не хочет. Потому что до момента, когда он выйдет за дверь и мир снова начнёт требовать, — ещё целых двадцать минут.

Двадцать минут тишины.

Он доел блин, запил водой изпод крана и пошёл одеваться.

Без пяти восемь Сергей стоял перед дверью кабинета 104.

Дверь была закрыта. В коридоре — пусто: первые пары начинались в девять, и главный корпус ещё дремал. За окнами в конце коридора серело утро — пасмурное, но без дождя. Пахло линолеумом и кофе из буфета, который, судя по звукам, уже открылся.

Он постучал.

— Открыто, — голос изза двери. Спокойный, уверенный. Знакомый.

Он вошёл.

Кабинет 104 был маленьким — вчера, с коробками, Сергей не особо его рассмотрел, а сейчас увидел: стол у окна, заваленный бумагами, два стула, шкаф с папками, стеллаж у стены с какимито кубками и грамотами в рамках, и на стене — пробковая доска, на которой были приколоты расписания, списки, фотографии с мероприятий.

Эльвира стояла у стеллажа, спиной к нему.

Сегодня — чёрные брюки, заправленная белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Волосы собраны в высокий хвост, и от этого шея казалась длиннее — тонкая, с маленькой родинкой чуть ниже уха. Он заметил родинку и разозлился на себя за то, что заметил.

Она обернулась.

— Без пяти. Хорошо. Я думала, опоздаешь.

— Ты написала — восемь.

— Я написала — «не заставляй ждать». Это разные вещи. Восемь — это ориентир. «Не заставляй ждать» — это приказ.

— Ты мне не командир.

— Нет, — согласилась она. — Я хуже. Я — человек, которому ты не можешь отказать.

Она сказала это просто, без вызова, без кокетства — как констатацию. Как если бы сказала «на улице пасмурно» или «сегодня среда». Факт.

И худшее — Сергей не мог возразить. Потому что она была права. Он не мог ей отказать. Не потому что она ему нравилась — он ещё не разобрался, нравилась ли, — а потому что отказ означал конфликт, конфликт означал нерешённую ситуацию, нерешённая ситуация означала, что она вернётся позже, в худшей форме, и отнимет ещё больше времени. Проще сейчас. Проще быстро. Проще — и на диван.

— Что нужно? — спросил он.

Она показала на пробковую доску:

— Стенд. Осенний фестиваль факультетов. Нужно оформить: расписание мероприятий, фотографии, плакат. У меня есть материалы, но мне нужно, чтобы ктото это физически повесил, скомпоновал и выровнял. Стенд высокий, а я...

Она замолчала и посмотрела на свои туфли. Невысокий каблук, сантиметра четыре — то есть без каблука она была ниже его на полголовы.

— Ты невысокая, — закончил он за неё.

— Я — компактная, — поправила она с нажимом. — Это разные вещи.

— Конечно.

— Не ёрничай, Серж. Стулья вон там.

Он взял стул. Поставил к стене. Встал на него.

Эльвира подавала материалы снизу — листы, фотографии, кнопки. Он прикалывал, выравнивал, поправлял. Работа монотонная, несложная — руки делают, голова отдыхает.

Или должна отдыхать.

Но не отдыхала — потому что Эльвира стояла внизу, и когда она поднимала руку с очередным листом, рукав рубашки сползал, обнажая предплечье — тонкое, с золотым браслетом на запястье, — и она чуть привставала на цыпочки, и блузка натягивалась, и он стоял на стуле, а она была внизу, и он видел сверху — вырез рубашки, тонкую цепочку, и то, что цепочка обрамляла, и...

Он отвернулся к стенду. Вдавил кнопку в пробку. Сильнее, чем нужно.