Сергей Галактионов – Серёжа, никуда ты не денешься! (страница 6)

Длинный, вязаный, из мягкой серой пряжи. Ручная работа — он видел неровности петель, видел, как нитка чуть отличается по оттенку в середине, видел труд и время, вложенные в каждый сантиметр.

Камила связала ему шарф. За лето. Своими руками.

И она шла к нему. По проходу. При восьмидесяти людях.

— Камила, — прошептал он, но она уже была рядом.

Она остановилась перед его столом. Аудитория начала затихать — не вся, но ближайшие ряды. Головы повернулись.

Елена Николаевна продолжала говорить про фриз Парфенона, не замечая происходящего.

Камила подняла шарф. Развернула его — медленно, торжественно, как знамя. Шарф оказался длинным — метра два, не меньше.

— Серёжа, — сказала она голосом, в котором не было ни капли той старой робости, только мягкая, непреклонная нежность, — на улице холодает. Ты всегда одеваешься не по погоде. Ты простудишься. Я не могу этого допустить.

И — прежде чем он успел открыть рот, поднять руку, отклониться, испариться — она обернула шарф вокруг его шеи. Дважды. Аккуратно, заботливо, как мать укутывает ребёнка перед прогулкой. Её пальцы коснулись его шеи — тёплые, мягкие — и задержались на мгновение, поправляя складку у воротника.

Их лица оказались близко. Она смотрела на него сверху вниз — впервые в жизни, потому что он сидел, а она стояла, — и в её огромных карих глазах было что-то новое. Не робость. Не мольба. Решимость.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь ты в безопасности.

Аудитория замерла.

Не вся — дальние ряды ещё шуршали тетрадями. Но ближайшие пятнадцать-двадцать человек смотрели на эту сцену, как на финальный акт драмы. Кто-то хихикнул. Кто-то ахнул. Кто-то достал телефон.

Елена Николаевна остановилась на полуслове.

— Простите, — сказала она, сняв очки и протерев их, словно не верила своим глазам. — Молодой человек в шарфе. Мне показалось, или вас только что... одели?

Смех. Тихий, но нарастающий.

Сергей сидел в шарфе. В аудитории было плюс двадцать пять — батареи в УлГТУ жарили с сентября, не дожидаясь холодов. Пот тёк по шее, шарф кусался, и он выглядел, как человек, собравшийся на Северный полюс, но заблудившийся в лекционном зале.

— Это забота, — пискнула Камила, всё ещё стоя рядом.

— Это нарушение учебного процесса, — ответила Елена Николаевна. — Сядьте, пожалуйста. Вы даже не из этой группы.

Камила метнула на Сергея последний взгляд — обжигающий, полный невысказанного «я сделала это для тебя, оцени» — и поплыла к выходу.

Сергей сидел в шарфе. Потел. Задыхался.

С задней парты раздался голос Ренаты — громкий, чёткий, рассчитанный на максимальную аудиторию:

— Камилочка, какой милый ошейничек! С поводком в комплекте?

Аудитория взорвалась.

Сергей хотел провалиться сквозь все четыре этажа здания, через подвал, через фундамент, через грунт — прямо до магмы.

Камила, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Это не ошейник. Это забота. Ты бы знала разницу, если бы умела заботиться о ком-то, кроме себя.

— О-о-о! — протянула Рената. — Бывшая девочка-мышка показала зубки! Класс! Старосточка, ты видел? Твоя пряха дерётся!

— Рената, — прошипел Сергей, — замолчи.

— Как скажешь, старосточка, — она откинулась на стуле и скрестила руки. — Но шарф тебе идёт. Особенно когда ты потеешь в нём, как курица в духовке.

Елена Николаевна стукнула указкой по кафедре:

— ТИШИНА! Парфенон стоит две с половиной тысячи лет! Он пережил войны, землетрясения и турецкую оккупацию! Но этого бардака он бы не пережил! Продолжаем!

Сергей просидел всю лекцию в шарфе. Снять его означало предать Камилу. Оставить — означало умереть от теплового удара. Он выбрал медленную смерть. Это было привычнее.

На перемене он вышел в коридор, стянул шарф и засунул его в рюкзак. Шея была красной и влажной.

— Серж.

Он обернулся.

Эльвира стояла в трёх шагах. В чёрном костюме, с папкой, с бейджем председателя. Она смотрела на его шею — красную, со следами шерстяных петель.

— Что это? — спросила она, кивнув на его шею.

— Шарф. Камила связала.

— Я видела. Весь университет видел. Диана уже выложила подкаст: «Шарфовый инцидент: публичная маркировка территории».

— Она просто беспокоится о...

— Серж, — Эльвира подошла ближе. Цитрусовый парфюм. Зелёные глаза. — Сними это. Ты выглядишь как бабушкин пудель в сезон линьки.

Она протянула руку и провела пальцами по его шее — по красным следам от шарфа. Её прикосновение было прохладным после горячей шерсти. Она убрала прядь волос с его воротника, задержав пальцы на кадыке — на секунду дольше, чем нужно.

— Если кто-то будет тебя одевать, — тихо сказала она, — это буду я. И это будет не шарф.

Она убрала руку. Развернулась. Ушла.

Сергей стоял, чувствуя на шее два разных прикосновения: тёплые пальцы Камилы, которая укутывала, и холодные пальцы Эльвиры, которая раздевала.

— Серый, — Колян вынырнул из-за угла с сосиской в тесте. — Тебя только что промаркировали шарфом, а потом перемаркировали пальцами. В течение одной перемены. Это рекорд. Предыдущий рекорд принадлежал тебе же, но прошлогоднему. Ты превзошёл сам себя.

— Колян, молчи.

— Молчу. Но горжусь.

Следующие три дня шарф преследовал его как проклятие.

Камила ждала каждое утро у входа в корпус — проверяла, надел ли он шарф. Погода стояла жаркая — бабье лето, +24, — но Камила была непреклонна: «Серёжа, утром было +12! Утром!»

Он надевал шарф при входе и снимал, как только она скрывалась из виду. Но она появлялась снова. Из-за угла. Из-за колонны. Из-за стенда с расписанием. Как ниндзя.

На третий день Рената принесла на пару свой шарф — чёрный, кожаный, с шипами — и торжественно повязала его себе на шею.

— Старосточка, — объявила она, — если Камилочка вяжет тебе шарфы, то я тоже буду ходить в шарфе. В знак солидарности. И протеста. Одновременно.

— В знак протеста против чего?

— Против того, что она первая додумалась.

На четвёртый день в шарфах пришла половина группы АД-21. Разных: вязаных, шёлковых, клетчатых, один — с принтом «I ❤️ СТАРОСТА». Кто его сделал — осталось загадкой.

Елена Николаевна, увидев тридцать человек в шарфах при +25, сняла очки, положила указку на стол и тихо сказала:

— Я преподаю тридцать два года. Я видела всё. Я думала, что видела всё. Я ошибалась.

Она вышла из аудитории «за водой» и вернулась через пятнадцать минут. С валерьянкой.

Пятница. Вечер.

Сергей сидел на диване — на своём диване, в своей квартире, в своём единственном безопасном месте, — и смотрел в потолок. Шарф Камилы лежал на спинке стула. Рядом — четыре бумажных стаканчика из-под кофе (Зарина), пакет с пирожками (Алия), три пропущенных от Гули, два от Эльвиры и одно сообщение от Ренаты: «Старосточка, я нарисовала тебя в шарфе. Хочешь посмотреть? Спойлер: на рисунке ты без одежды. Шарф — единственное, что на тебе есть 😈»

Он не ответил.

Он лежал и думал о Луизе. О том, как она сказала «Я думала о тебе» и вернулась к салату. Как будто это — нормально. Как будто можно сказать человеку, что ты думала о нём всё лето, и потом просто есть огурец.

Она не писала. Не звонила. Не приходила. Не вязала шарфов, не приносила кофе, не записывала подкастов. Она просто — была. Где-то. В тишине.